Книга Тигровый, черный, золотой, страница 126 – Елена Михалкова

Ульяшин нашел в себе силы усмехнуться. То, что он не стал изображать оскорбленную добродетель, когда Макар резко выразился о роли Ясинского и его собственной, окончательно убедило сыщика, что тот слаб и растерян.

— И что же вы мне предлагаете? Будете меня убеждать, что можете как-то остановить этот процесс?

— Боже упаси. Этот – не могу. Но вы сейчас воздвигаете своими руками врагов со всех сторон. Оставьте хотя бы одного заступника.

— Это вы, никак, про Бурмистрова?

— Он будет благодарен тому, кто наведет на похитителя картин.

— Знаем мы такую благодарность… – буркнул Ульяшин.

Но Макар видел, что он задумался. Павел Андреевич все взвешивал, потирал пальцы, комкал рукав рубашки…

— Я вас выведу на чистую воду, – с кроткой улыбкой пообещал он, и Ульяшин поднял на него испуганный взгляд. – Когда это случится, вы ничего не сможете отыграть назад. Выбор очень простой: либо вы сами выплывете на поверхность, либо вас выдернут силой из вашей норы, где вы надеетесь пересидеть. Нет. Не пересидите. Это я вам обещаю.

— Да что вы так вцепились в эти картины?! – плаксиво воскликнул Павел Андреевич. – Несчастные звери, может быть, сами были бы рады никогда не возвращаться к создателю! И щедро отблагодарили бы того, кто им помог!

— Вы меня что, подкупить хотите? – обрадовался Макар.

Художник замахал руками:

— Что вы сразу… Пошутить нельзя…

— По-моему, время для шуток кончилось, Павел Андреевич, – вежливо сказал Макар. – Хотя вы, безусловно, можете придерживаться другого мнения. Если вы что-то хотите сказать, сейчас самое время это сделать.

Наступила тишина. Ульяшин барабанил пальцами по подлокотнику с такой силой, словно хотел порвать ткань.

— Что вам известно? – мягко спросил Илюшин.

Павел Андреевич затравленно уставился на него. От его лоска не осталось и следа.

— Давайте начнем с того, кто украл картины, – предложил сыщик. – Вам ведь знаком человек, который приходил за ними, правда?

Ульяшин слабо кивнул. Открыл рот – и в эту секунду с громким щелканьем провернулся ключ в замочной скважине.

— Па-а-авел! – донеслось из прихожей. Голос был сильный и звучный.

В гостиную вошла женщина, толкая перед собой по ковру небольшой дорожный чемодан. За ним, как за санками, тянулись по мягкому ворсу ковра две колеи.

Женщина была невысока, но осаниста, с растрепавшейся дулей, сидевшей на ее макушке, словно птица на гнезде.

— Любовь Петровна?! – по-бабьи ахнул Ульяшин и вскочил. – Ты-ы?! Как? Откуда?

Илюшин встал и поздоровался, но на него не обратили внимания.

— Паша, я двадцать сообщений написала! Все утро тебе звонила. От вокзала добиралась на двух такси, посреди Садового стояла с сумками, машину ловила, грязью обляпало с головы до ног… – Мощь голоса гостьи усиливалась по мере перечисления ее мытарств. – Боялась, ты в больницу загремел. А ты даже на календарь не соизволил поглядеть?

— К-к-календарь?

— Собака ты бесстыжая, Паша! Опять бордель развел? И что у тебя за вид! Ты пил? Отвечай сейчас же!

Дверь снова распахнулась. На пороге гостиной возникло видение: натурщица Мария, голоногая, длинноволосая, сонная, в просторной белой рубахе, явно принадлежащей художнику, и розовых плюшевых тапочках с заячьими ушами.

— Котик, что за вопли? – капризно спросила она. – Женщина, это вы здесь орете? Прекратите. Вы не у себя в деревне.