Книга Тигровый, черный, золотой, страница 156 – Елена Михалкова

— Да кто ж его знает… Вообще-то и накрывать уже должны. Обещали компот, кутью, салат… Первое-второе, само собой. А ничего и нет.

— Ладно, разберемся.

Акимов повесил плащ, а затем и пиджак на вешалку, оставшись в одной водолазке. Колесников, поглядев на него, последовал его примеру.

— Душновато здесь. Может, окно приоткроем?

С рамы опадала краска хлопьями, как глазурь с зачерствевшего кекса. В залу ворвался холодный осенний воздух.

— А с кем остался… – Акимов забыл имя сына Майи и Колесникова.

— Левушка? С соседкой. Она иногда нас выручает. Не знаю, что бы мы без нее делали.

«Ты сидел бы с ребенком, а Майя поехала бы на поминки. Вот и весь расклад».

Телефон в кармане плаща разразился «Полетом валькирий». Когда Акимов ответил, механический женский голос предложил ему услуги стоматологии в любом районе Москвы.

— Ты бы звук-то поменял, – посоветовал Колесников. – Или хотя бы отключил. Если еще раз позвонят, пока кто-нибудь толкает речь в память о покойном, будет неловко.

«Переживу», – хотел ответить Акимов, но звук все-таки приглушил.

Они сдвинули столы, и Колесников озабоченно огляделся.

— Стульев не хватит. Будь другом, узнай, есть ли еще?

Мирон отправился разыскивать официантов или управляющего. Был отруган на кухне, куда сунулся по ошибке, нашел в соседнем кабинете какую-то девицу на каблуках, но та красила ногти и о стульях не имела ни малейшего понятия. «Как и обо всем остальном», – сказал про себя Акимов. Он вернулся в первый зал.

— Со стульями у них, кажется, напряженка… Придется сидеть на подоконниках.

— Где это? Кто это решил? – вскинулась Наталья Голубцова.

Она глядела на Мирона с таким недоверием, словно подозревала, что он тайком вынес мебель и продал с заднего хода.

— Там! – Акимов указал на кабинет.

Голубцова промчалась в указанном направлении, шелестя юбками. Рывком распахнула дверь – и ее визгливый голос затопил коридор. «Человек умер!.. А вы стульев жалеете!.. Ни стыда, ни совести!..»

Девица бойко огрызалась. Однако на стороне Голубцовой был козырь – покойный Ясинский. «Еще тело не остыло! Где салаты, где булочки? Компот где, я у вас спрашиваю?»

Акимов завороженно слушал. Вскоре стало ясно, что в битве глупости и бессовестности первая побеждает. Девица выскочила как ошпаренная, и сразу, откуда ни возьмись, появились официанты в прокуренных рубашках. Мимо Акимова пробежала повариха с подносом булочек, пухлых, как молочные поросята. И таким же оживлением отозвался зал. То и дело хлопала входная дверь, барственный бас Алистратова вплетался в жужжание толпы, среди которого выскакивал, точно кузнечик из травы, высокий тенор Касатова: «А стоит ли?.. Можем ли мы быть уверены?»

Акимов попытался представить, что там обсуждается, но махнул рукой.

Он постоял, наблюдая за движением караванов. Плыли перед ним графины с компотом, миски с кутьей, салаты, мясо по-французски под сморщенной майонезной корочкой… Несмотря на название, ничего специфически восточного в меню не было. Разве что кольца крымского лука, горой выложенные на расписное блюдо, от которых остро пахло уксусом. Блюдо выглядело так, словно на него небрежно постригли розового барана.

Ясинский был бы недоволен.

При виде еды среди художников возникло оживление. Мирон так и стоял за дверью, в полутемном коридоре, не торопясь выходить на свет. Звякнула ложечка по бокалу, разговоры смолкли. Слово взял Касатый. «Человек, благодаря которому возник наш союз… его неизменное дружелюбие и готовность помочь…». Он говорил о Ясинском так, словно тот вышел на пару минут и должен вот-вот вернуться. Если бы не кутья, можно было бы подумать, что провожают на пенсию главного бухгалтера провинциального завода.