Книга Тигровый, черный, золотой, страница 66 – Елена Михалкова

— Жизнь, – сказал Макар.

— Что – жизнь?

— Жизнь сильнее всего.

Бабкин поморщился и вяло отмахнулся.

— Везде пробивается жизнь, – настойчиво продолжал Илюшин. – Я это видел, и не раз. Там, где все было уничтожено, закатано в асфальт, облито ядом и подожжено, все равно лезет какая-нибудь чахлая травинка. Сначала травинка, потом цветок. Потом дерево. Потом зреют яблоки. Потом дети.

— Что – дети?

— Дети рождаются. Пробивают асфальт и растут. Один вон вообще в хлеву родился, считай, у беженцев.

— И чем он кончил? – мрачно буркнул Сергей.

— Смертию смерть попрал, например, – невозмутимо ответил Илюшин.

Бабкин невольно хмыкнул.

— Жизнь продолжается, что бы мы ни делали, – убежденно продолжал Макар, – что бы ни происходило. Вот что все превозмогает. Жизнь сильнее всего в конечном счете, сильнее и надежды, и любви, и уж точно сильнее правды.

— А если это будет паршивая жизнь? – выговорил Бабкин то, что его мучило.

Илюшин сочувственно поглядел на него:

— У твоего ребенка будет такая мать, как Маша. Значит, детство его точно пройдет в счастье и любви. Ты не представляешь, какую защиту дает выросшему человеку счастливое детство.

Бабкин покачал головой. Его собственное счастливым не было. Он не знал, о чем говорит Илюшин.

— Если не веришь мне, посмотри на свою жену.

И здесь Бабкину крыть было нечем.

Маша светилась. Маша сияла, как сказочный цветок, что распускается раз в году и озаряет ночь голубым мерцанием; как прозрачная виноградная гроздь; как золотая рыбка в морской глубине. В движениях ее отяжелевшего тела появились плавность и неторопливость. И если она не напевала про себя, то улыбалась. Маша вся стала радость и безмятежность; та самая безмятежность, которой он теперь начисто был лишен.

Сергей подумал, что если это цена его нынешних терзаний, то он согласен. Никогда не торговался с мирозданием, а тут вскинулся: хорошо, ладно, по рукам! Пусть ей будет легко и спокойно, а мне – тяжело, только не вешай этот груз на нее.

От этого подобия молитвы ему стало легче.

Может, есть своя правда в словах Макара? Удивительнее всего, конечно, не сами эти слова, а то, что произнес их Илюшин: веселый циник и насмешник, один из тех, о ком люди чопорные, поджав губы, говорят: «Ничего святого за душой!»

— К тому же у твоего ребенка будет красивое имя, – заметил Илюшин. – Макар Сергеевич! А не какой-нибудь, например, Африкан.

Бабкин взвился как укушенный:

— Да лучше я его Африканом назову!

— Не сто́ит…

— Даже не надейся, что он будет Макар!

— Одумайся! – призвал Илюшин. – Носителю этого имени покровительствуют небеса!

— А вот его близким – нет! – отрезал Сергей.

— Ерунда!

— У Маши есть подруга, которая своего кота назвала Шелдоном. В честь любимого персонажа.

— И что же? – заинтересовался Макар.

— Невыносимый получился тип, хоть и умный. Поверь, это многому меня научило.

Некоторое время они сидели молча.

— Евпсихий – вот еще хорошее имя, – кротко заметил Илюшин.

— Это у меня от тебя евпсихий.

— Мыться надо чаще.

Сергей тяжело вздохнул и встал.

— Поехали, остряк! Работы по горло.

— Сатурналий, – бубнил Илюшин, идя за ним. – Феодул. Феодул Сергеевич Бабкин. Соглашайся на Макара, не капризничай.

* * *

Павел Андреевич Ульяшин был полноват, улыбчив, профессионально доброжелателен. И чем-то сильно обеспокоен. Как ни пытался он это скрыть, волнение прорывалось. То начнет дергать пальцы с неприятным хрустом, то задрожит веком… А когда в квартире над головой с топотом пробежал ребенок, Ульяшин вздрогнул и несколько секунд сидел с закрытыми глазами, так что Илюшин даже поинтересовался, все ли у него в порядке.