Книга Вдыхая тень зверя, страница 221 – Евгения Якушина

Вдобавок к проблеме с подписью возникла вторая, еще более серьезная проблема в лице Баврина, который совершенно не желал входить в положение и требовал предоплаченную коллекцию, угрожая взыскать неустойку кровью, что в конечном итоге и сделал, приказав зарезать старину Киршнера. А теперь, видимо, кровопивец каким-то образом сам добрался до про́клятой коллекции и взялся уничтожать знавших о ней членов киршнеровской шайки, не поскупившись ради такого дела на первоклассного убийцу.

— Косторецкий ошибался. Убийцу нанял не Баврин, — покачал головой Руднев, когда Анатолий Витальевич закончил пересказ исповеди адвоката.

— Я тоже так сразу подумал, — согласился Терентьев. — Зачем фабриканту ради этих аферистов такие траты и сложности? Не того полета птицы. Более того, я не сомневался, что и адвокатишка иллюзий наивных не питает, но как ни пытался вытянуть из Косторецкого всю правду, тот словно воды в рот набрал. Боялся, видать, кого-то…

— Предполагаю, что он мог бояться вас, Анатолий Витальевич, — высказался Руднев. — По крайней мере, Косторецкий подозревал, что вы причастны к появлению убийцы на его горизонте.

— Почему вы так думаете? — искренне удивился бывший коллежский советник.

— Потому что именно так он обрисовал дело Янсонсу и Балыбе. Эти двое впрямую называли вас, когда пытались выколотить из меня имя нанимателя невидимки… Об этом потом. Что было дальше?

— А дальше, дорогой друг, вас обвинили в убийстве, — невесело усмехнулся Терентьев. — Доктор Петуш сообщил мне эту новость. Я понял, что должен найти настоящего убийцу, пока вас к стенке не поставили. На Трепалова я не надеялся. Он человек по-своему честный и справедливый, но больно уж в дознании неопытный, пока бы разбирался, вас бы точно в расход пустили. У большевицкой власти в отношении бывших графов суд короткий!

Примчался я к Алвису Екабсовичу в морг. По моей просьбе Петуш лично провел аутопсию и сделал заключение, что рана нанесена опытной рукой. Горло рассекли одним движением острого клинка длиною не менее полу-аршина, какой бывает у траншейного ножа. Это был почерк душегуба-Конькова, резавшего свои жертвы характерным ударом, которым пластуны снимают вражеский дозор.

Покуда доктор разбирался с телом, я осмотрел одежду убиенного и за подкладкой пиджака нашел рецепт, выписанный на имя Капитона Федульевича Зябликова. Получалось, что убийца и жертва — подручные Баврина. Как в присказке, ворон ворону глаз выклевал.

Впрочем, имя в рецепте еще не означало, что именно Зябликов лежал перед нами с рассеченным горлом. Подтвердить или опровергнуть это предположение можно было через врача, выписавшего лекарство. Рецепт был на сильное снотворное, поэтому фамилия доктора и адрес его кабинета были указаны полностью. Некто профессор О. С. Хабаров, имевший резиденцию в Хлебном переулке.

Забрав рецепт и прихватив фотографию трупа, я отправился по указанному адресу.

Конечно, я понимал, что изъятие мною рецепта препятствует официальному дознанию, но тут у меня свой резон был. Я надеялся, что проволочка с установлением личности убитого оттянет тот момент, когда вас, Руднев, из подозреваемого переквалифицируют в обвиняемого.

Пришел я к О. С. Хабарову. Меня горничная встречает, спрашивает: вы записаны? Само собой, говорю, голубушка, она меня в смотровую и провела. А там в луже крови два господина в белых халатах. Девица, как все это увидала, так и сомлела, и пока она в обмороке была, я успел малость осмотреться.