Книга Вдыхая тень зверя, страница 38 – Евгения Якушина

Но и не спать тоже нельзя… Он где-то читал, что какой-то полоумный англичанин пытался установить рекорд и не спал целых десять дней, а потом умер…

Интересно, сколько могут не спать бодхисатвы?.. Или гусеницы?.. Гусеницам хорошо, они засыпают, замотавшись в кокон, а потом просыпаются бабочками… Он видел такое… Почти видел… В семь лет он поймал огромную гусеницу и поселил ее в банке, а наутро вместо жирного зеленого червяка обнаружил в ней моток тонких ниток… У него бы и бабочка получилась, но он подумал, что кокон должен пить, и долил в банку воды… Кокон протух и так мерзко вонял, что его пришлось выкинуть.

А что будет, если он укутается в одеяло, словно в кокон? Может быть, проснувшись, он обнаружит у себя крылья? Пусть не такие изящные и красочные, как у бабочки, пусть даже тусклые и невзрачные, как у моли, но все равно крылья! Он расправит их и улетит в волшебный московский сквер, и там память, словно старая, утратившая нюх псина, наконец потеряет его след…

Он проснулся и резко сел, хватая воздух пересохшим ртом. Сердце тяжело и гулко колотилось где-то совсем не на месте и предательски мешало дышать. Прислушавшись к себе, он уловил мучительное пульсирующее напряжение в виске, которое, как он знал, переползет потом на бровь и скулу, и, медленно просачиваясь внутрь головы, переродится в боль.

Нужно менять квартиру. Менять, хотя она была уютной и милой и выходила окнами в тихий, поросший ясенями и кленами сквер. Менять, потому что снизу под ним жила очаровательная старушка, как нынче говорят, «из бывших» — седая ссохшаяся карга в вязаной кофте и платье с кружевным воротником, обожавшая своего дрянного кота, с которым она говорила на идеальном французском, и столь же страстно и самозабвенно любившая Штрауса, пластинки с вальсами которого она крутила целыми днями.

Его мать тоже любила Штрауса… А может быть, наоборот, ненавидела… Так или иначе, но каждый раз, когда мать устраивала истерику и била его чем под руку подвернется, а потом шла вешаться, она всегда заводила граммофон и ставила пластинку Штрауса… Наверное, она думала, что так ее не слышат соседи… Может, они и впрямь ничего не слышали, но вот он теперь при звуках Штрауса неизменно слышал охрипший срывающийся голос матери и плач маленькой, вечно сопливой сестренки.

Ни тогда, ни теперь ему не было жалко ни себя, ни мать, ни малолетнюю сестру. Он не знал, как это — жалко! Но было противно, так противно, будто бы тот протухший кокон оказался у него на ладони… Противно до тошноты, до нестерпимой головной боли, до бессонницы. Эти мучительные ощущения он называл памятью.

Он взглянул на часы. У него было еще целых шесть часов… С избытком, если учитывать, что убийство ему предстояло совершить в соседнем доме.

Снизу послышались «Сказки Венского леса».

Черт! Нужно найти новую квартиру! Он схватил газету и принялся читать колонку объявлений. Через шесть часов он покончит с делами и непременно отсюда съедет!

Руднев не знал наверняка, сколько времени провел в карцере и сколько ему еще предстояло там провести. С того момента, как он окончательно пришел в себя, он стал отсчитывать сутки по кормежкам. Иного ориентира в этом каменном мешке не было, поскольку не было ни единого окна. Свет пробивался лишь через щели волчка, но этот свет был электрическим и никогда не менял своей интенсивности или оттенка.