Книга Вдыхая тень зверя, страница 43 – Евгения Якушина

Никитин продолжал неловко топтаться посреди комнаты, нервно потирая руки.

— Я лучше чаю, Дмитрий, — ответил он наконец. — Я в поезде перекусил… Катерина мне с собой завернула…

— Она в Арзамасе осталась?

— Нет, она тут, под Москвой. На наркоматовской даче в Зубалове.

— Наркоматовской? — переспросил Руднев, не поверив своим ушам.

Арсений Акимович сперва еще сильнее задергался, а потом вдруг разом собрался, угомонил беспокойные руки, прямо взглянул в лицо университетского сотоварища и произнес негромко, но так внятно и проникновенно, как это умеют делать только лучшие адвокаты:

— Да, на наркоматовской. Я работник наркомата юстиции. Две недели как возглавляю законодательно-кодификационный отдел. Я большевик, Дмитрий, член социал-демократической рабочей партии с 1905 года.

В гостиной пречистенского флигеля повисла тишина, неприятно звенящая, словно стекло, готовое лопнуть от голоса оперной дивы.

— Ты никогда об этом не писал, — проговорил Руднев лишь только для того, чтобы слова его нарушили тягостное давление этой нестерпимой дребезжащей тишины.

— Я не знал, как ты к этому отнесешься, — все тем же адвокатским тоном ответил Арсений Акимович. — Вернее, как раз знал и не хотел, чтобы это отразилось на наших взаимоотношениях.

Безликое «на наших взаимоотношениях», сказанное Никитиным вместо задушевного «на нашей дружбе», больно резануло Руднева. Ему вдруг сделалось и обидно, и стыдно от того, что политические убеждения — химерная по своей природе сущность, пусть даже и возведенная нынче в статус единственного и абсолютного мерила добра и зла, — были способны в одночасье обесценить все то, что они с Никитиным друг в друге бесконечно уважали и что связывало их долгие годы.

Руднев понял, что вибрирующая от напряжения стеклянная стена, внезапно разделившая двух старых друзей, должна быть немедленно разрушена, иначе проклятое это стекло сделается тверже гранита и он навсегда потеряет товарища, а вместе с тем подернутся мерзостным налетом отчуждения и предательства теплые и светлые воспоминания его университетской юности.

— Если ты большевик, значит, Маркса читал? — с деловитой серьезностью спросил Дмитрий Николаевич и, не дожидаясь ответа озадаченного Никитина, пояснил свой внезапный интерес: — Белецкий настаивает, чтобы я прочел «Капитал». Дескать, интеллигентному человеку должно ознакомиться с политэкономическим базисом государства, в котором живешь. А я в таких вопросах полный профан и труд этот не осилю. Так может, чтоб Белецкого уважить, ты, Арсений, мне вкратце суть перескажешь, а?

Фантомное стекло брызнуло и осыпалось веселым, по-мальчишечьи звонким смехом Никитина.

— Я для тебя, Дмитрий, краткий конспект подготовлю, — пообещал он и попросил: — Чаем-то угости! А то я как утром с поезда сошел, весь день по твоему следу бегаю. Умаялся совсем!

— По моему следу? — Руднев сперва удивился, а потом догадался. — Арсений! Так это я тебе должен быть благодарен, что живым из тюрьмы вышел?!

— Ну, не в такой категоричной формулировке, — снова переходя на адвокатскую манеру, ответил Никитин. — Я тебе все расскажу, Дмитрий, только чаю дай!

По рассказу Арсения Акимовича выходило так, что Руднев относился к той категории людей, о которых в народе говорят, что родились они в рубашке, ибо его спасение стало результатом каких-то странных, но несомненно благоприятных для Дмитрия Николаевича обстоятельств.