Книга Леди северного сияния, страница 16 – Людмила Вовченко

А работа, которую все видят своими глазами. Кухня встретила её жаром, дымом и хаосом. Лада пришла туда вместе с корзинами повреждённых яблок. И сразу поняла: если кладовая была болезнью, то кухня — симптом. Большое помещение с низким закопчённым потолком, огромным очагом, столами, тазами, крюками, котлами, мясом, рыбой, луком, тестом, паром и людьми, которые двигались так быстро, что непосвящённому могло показаться — всё работает. Лада не была непосвящённой. Она видела: все мешают всем. Девушка с ведром обошла стол три раза, потому что проход заставлен бочонком. Поварёнок чуть не уронил противень, потому что возле печи лежали дрова. Кухарка одновременно ругалась, резала, пробовала соус и отдавала распоряжение, которое никто не услышал. У окна стоял мешок с мукой. Открытый. Возле пара. Лада закрыла глаза. Открыла. Мешок остался. — Кто здесь главный? — спросила она. Все замерли. Потом из-за стола поднялась широкая женщина лет сорока пяти, с красным лицом, сильными руками и взглядом человека, который много лет командовал ножами, огнём и голодными мужчинами. — Я, миледи. Хельга. Отлично. Главный человек на кухне должен быть похож на того, кто может разделать тушу и чужую глупость одним ножом. — Хельга, у нас есть повреждённые яблоки. Нужно пустить их в дело сегодня. Кухарка посмотрела в корзины. — Можно в похлёбку к мясу. Можно в пироги. Можно уварить. — Сколько муки? Хельга нахмурилась. — Муки? — Да. — Достаточно. Лада повернула голову к открытому мешку у окна. — Если её продолжать держать возле пара, скоро будет меньше. Хельга проследила за её взглядом. Лицо изменилось. Не обида. Не злость. Раздражение на себя. Вот это Лада уважала. — Йорн! — рявкнула кухарка. Поварёнок подпрыгнул. — Убери муку от окна, пустая твоя голова! — Да, госпожа Хельга! Лада чуть улыбнулась. Есть надежда. — И ещё, — сказала она. Хельга насторожилась. — Да, миледи? — Где у вас сушат яблоки? — У очага. Лада посмотрела на дым, пар и снующих людей. — Конечно. Где же ещё портить хорошую сушку, как не рядом с копотью и чужими локтями. Хельга прищурилась. — А где бы сушили вы? Вопрос был не дерзкий. Проверочный. Кухарка не собиралась сразу признавать в молодой леди хозяйку. И правильно делала. Хозяйка — не та, у кого кольцо. Хозяйка — та, после чьих распоряжений дом живёт лучше. Лада огляделась. — Нужно сухое тёплое место с воздухом, но без дыма. Не возле воды. Не возле свежего мяса. Лучше отдельная комната или верхний тёплый проход рядом с печной стеной. Тонкие ломти. На чистой ткани или решётках. Переворачивать. Плохое убирать сразу. На кухне стало тихо. Хельга смотрела на неё уже иначе. — Вы сушили яблоки? — Да. — Много? Лада вспомнила бабушкину кухню, деревянные рамки, марлю, запах яблок, который держался в доме до ночи. — Достаточно, чтобы знать: если нарезать толсто, получим не сушку, а печаль. Кто-то из девчонок прыснул. Хельга рявкнула — Работать! Но сама улыбнулась краем рта. — Есть маленькая комната за хлебной печью, — сказала она. — Там сухо. — Покажете? — Покажу. — И ещё мне нужно знать, что можно приготовить из повреждённых яблок сегодня так, чтобы люди съели, а не поняли, что их спасают от хозяйственной глупости. Хельга впервые рассмеялась. Громко.

От души. — Миледи, вы точно не из столицы. — Это комплимент? — На моей кухне — да. — Тогда принимаю. К тому моменту, когда Лада вышла из кухни, платье пахло дымом, яблоками, мукой и жареным мясом. Волосы выбились из причёски. На манжете осталось пятно. Бригта выглядела страдающей. — Миледи, вас нужно привести в порядок перед обедом. — Зачем? — Вы не можете явиться к столу в таком виде. Лада посмотрела на рукав. — Почему? Очень честный вид. Сразу видно — человек утром занимался не сплетнями. Бригта вздохнула. — Леди Эйвора не одобрит. — Бригта. — Да, миледи? — Я уже почти живу ради этой фразы. Служанка остановилась. Потом вдруг улыбнулась. Маленькой, осторожной улыбкой. Первой настоящей улыбкой с тех пор, как Лада очнулась в этом мире. И Лада вдруг поняла: Бригта тоже смотрит. Не просто служит. Оценивает. Решает, что за женщина теперь её госпожа. В прежней жизни Лада работала с людьми достаточно долго, чтобы знать: доверие не дают за титул. Его выдают маленькими порциями. Как сахар в трудные времена. На лестнице им встретилась Сольвей. Она спускалась сверху в светлом платье, с тонкой шалью на плечах. Волосы сияли мягко, лицо было свежим, глаза чуть влажными — не от слёз, скорее от привычки выглядеть так, будто мир может ранить её одним грубым словом. Рядом с ней шла молодая горничная, несла корзинку с нитками. — Лада, — сказала Сольвей и остановилась. — Я искала вас. Лада посмотрела на её безупречные рукава, потом на свои, пахнущие кухней. Контраст был почти комичным. — Нашли. Сольвей улыбнулась. — Мне сказали, вы были в кладовых. — И в кухне. — На кухне? В голосе — лёгкое изумление. Не грубое. Но точное. «Миледи не ходят на кухню». «Миледи пахнут цветами, а не дымом». «Миледи не суют руки в яблоки». Лада уже слышала это без слов. — Да, — сказала она. — Очень полезное место. Там готовят еду. Горничная рядом с Сольвей опустила глаза. Сольвей чуть порозовела. — Я просто удивилась. Вы после свадьбы должны отдыхать. — Мне уже несколько раз сообщили. Этот дом очень беспокоится о моём лежачем положении. — Вы неправильно меня поняли. — Возможно. Сольвей сделала шаг ближе. Глаза стали ещё мягче. — Я хотела помочь вам привыкнуть. Ардейн бывает суров с теми, кто пытается всё изменить сразу. Вот оно. Не «не меняйте». Не «не лезьте». А остров суров. Лада почти залюбовалась. Девочка работала грубее тётки, но талант имелся. — А с теми, кто ничего не меняет, Ардейн ласков? — спросила она. Сольвей замерла. — Что? — Просто уточняю. Вдруг у острова есть расписание суровости. Горничная издала тихий звук и прикрыла рот ладонью. Сольвей посмотрела на неё. Та сразу побледнела. Лада заметила. Ага. Ангельское личико умело заставлять людей бояться. — Я не хотела вас обидеть, — сказала Сольвей. — Верю. — Правда? — Конечно. Те, кто хотят обидеть, обычно делают это смелее. Щёки Сольвей вспыхнули. На секунду. Всего на секунду. Но маска дрогнула. Под нежностью мелькнуло раздражение. Лада мысленно сказала себе: вот и первая трещина. — Брат не любит беспорядка, — тихо сказала Сольвей. — Ему и так тяжело после всех этих лет. — Каких лет? — Войны. Смертей. Отца. Матери. Всего.