Книга Чудно узорочье твое, страница 118 – Татьяна Луковская

У каждой доброй хозяйки у печки должно лежать кресало, ежели и похозяйничали вороги, то вряд ли заинтересовались такой-то безделицей. Данила полез на пепелище крайнего дома, присел у треснувшей глинобитной печи, долго шарил вокруг. Нашел целый горшок, отложил в сторону, снова принялся за поиски. Камень и кресало нашлись под самой пяткой печи, вместо трута в дело пошла сухая трава. Огонь весело заплясал, пожирая былинки. Данила счастливо улыбнулся. Теперь следует поискать подпол. Не может быть, чтоб вот так все и забрали, а ну как что-то из съестного все же осталось.

Кладовая стояла в стороне. Темный ход в небольшом поросшем травой холмике указывал, что нужно спуститься по земляным ступеням. Данила сделал из сухостоя светец и полез вниз. Врытый в землю сруб, присыпанный землей, уже протряхнули до него — все короба были пусты, если и просыпалось при грабеже зерно, то его подъели грызуны, их помет густо валялся на полу. Данила зашарил на вбитых в стену подпола полках. Чуть в стороне рука нащупала глиняный бок. Светец погас, но очи уже привыкли к полумраку — горшок. Данила осторожно взял его, оценил тяжесть и бережно понес наверх.

В горшке оказался горох. Горох! Вот это удача, так удача. Вечерело, и лазить по остальным домам незваный гость не стал, разжег костерок, отсыпал из своего клада горсть сморщенных горошинок. Набрал у реки водицы и зарыв в костер нехитрую посудину, принялся варить похлебку. От голода и нетерпения сводило живот, но ждать пришлось долго, горох строптив, варился мучительно медленно. И только когда округа погрузилась в плотный мрак, Данила вынул готовое лакомство из золы. Взял берестяную ложку, зачерпнул, наслаждаясь ароматом и вкусом. Все не следует сразу уплетать, можно после стольких дней голода и помереть, объевшись.

Перекусив, но не до сытости, скиталец лег на кожух у еще теплого кострища и погрузился в сон. От такого забытого тепла сразу появилось ощущение дома. Вот Данила в своей избе, лежит на лавке у печки. Дверь со скрипом отворяется, и скрип этот похож на стон колышущихся от северного ветра верб. Кто там? Зорька? Данила торопливо поднимается.

Но в дверном проеме появляется покойный Кирша, румяный, сытый, с озорным наглым взглядом. Сейчас он был тем, юрьвеским ватажником, каким запомнил его Данила в осенний роковой день на княжьем дворе. Помнится, тогда Кирша самонадеянно вызвал на бой владимирского дружинника… Об этом ли сейчас вспоминать. «Чего тебе?» — спросил Данила. «Отчего ты не ушел в булгары? Я бы умер праведником», — оскалил белые зубы соперник. «Мне туда не надобно». «Раньше было надобно, а теперь уж и не надобно. Думаешь, она тебя простит?» — сверкнули наглые очи. «Я про то не думаю», — пожал плечами Данила. «А зря». «Ты же мне соврал, что она погибла в Переяславле, — выкрикнул Данила, во сне так легко выкрикивается все, что хочется. — Тебе же сказали из переяславского полона, что твоей жены там не было, верно? Она же в лес ушла, так?»

Кирша прошел вдоль стены и сел на короб, медленно заговорил, и Даниле не нужно было всматриваться в его лицо, чтобы понять, о чем тот вещает: «Жива — не жива, ты все равно не успеешь. Баб нынче мало, да еще таких рукастых да молодых. Ее уже кто-то да забрал в жены, силком, а, может, и добровольно, одной нынче не выжить. А тебя она не ждет, ты ей не обещался. Каково тебе будет, когда вернешься, а она уж с другим, а?» «Главное, чтоб жива», — с вызовом бросил Данила. Кирша засмеялся, уловил ложь в голосе каменщика. «Зачем ты меня толкнул?» — спросил Данила. «А не нравишься ты мне, — сразу стал серьезным Кирша. — Вот не нравишься, и все тут». «Так не нравлюсь, что за то можно и душу сгубить?» — выдохнул Данила. «Ты не успеешь, она в монастырь собирается. Вы вместе не будете». Оглушающий хлопок и соперник сгинул.