Книга Чудно узорочье твое, страница 127 – Татьяна Луковская

— Шел мой милый бережком, шел сердешный крутеньким, переходу не нашёл, — полилась тихая песня прямо из груди.

Как часто Зорька пела ее, сидя возле Данилы, умом понимая, что он ничего-то и не слышит, а все равно не покидало чувство, что милый разбирает слова, да тихо про себя подпевает.

Зорька снова наклонилась к кадке, густо смочила тряпицу и начала тереть клыкастую пасть льва. Суровый зверь хищно следил за ее движениями, мол, старайся — старайся, видишь, какой я грозный, не к чему меня сердить, вот захочу, да сцапаю твоего Данилу.

— У него там все хорошо! — разозлившись, крикнула Зорька каменной морде.

Лев ухмыльнулся сквозь острые клыки.

— Ты чего скалишься? Только попробуй его тронь, я тебя так отхожу, мало не покажется!

Лев лишь надменно сверкнул очами.

— Что⁈ Да я тебя вот как, вот как! — и Зорька начала хлестать каменного зверя мокрой тряпкой, на нее полетели холодный брызги. — Еще, еще⁈ Не смей его трогать, не смей!

Тряпка выскользнула из рук и полетела вниз. Лев обиженно опустил каменные очи долу. «Что я творю⁈ — словно очнулась трудница. — Кто увидит, скажет — умом тронулась… А, может, и вправду».

Она тревожно оглянулась — не приметил ли кто ее отчаянья, тяжело выдохнула.

— Нашел милый жердочку, нашел милый тоненьку, — пропела почти шепотом.

Надо спускаться, помочь Нежке с трапезой, сходить с племянниками к огороду, полить всходы да прополоть первые сорняки, а там, не успеешь обернуться, и обед, потом надо идти со всеми разбирать пепелища детинца.

Юрьев сузился до внутреннего города, уж не разбрасывать ему посадские улицы далеко, к самой воде Колокши, не опоясываться новыми стенами внешнего крома, возродить бы малое.

Сейчас Зорька спустится, впряжется в работу, чтоб до вечера уж ни о чем не думать, вот только еще раз вдохнет запах цветущей черемухи, глянет с высоты птичьего крыла на вечную весну. Туман сгинул, освобожденная река отразила лазурь небосвода.

— Шел мой милый береж…

Кто-то брел десным берегом вдоль реки. Одинокая тощая фигура, опирающаяся на посох. Зорька на миг окаменела, сливаясь с резными жильцами стены. А человек, идущий там, по лугу, был не стар — спина прямая, плечи широкие, походка чуть вразвалочку, но твердая. «Тук-тук-тук», — отдало в уши учащенное сердцебиение.

— Да мне то кажется… мне того хочется.

Зорька, не чувствуя пальцев, спустилась вниз, отставила кадку, быстрым шагом пошла к воротному пролому, не выдержала — перешла на бег, помчалась все быстрее и быстрее, путаясь в подоле. Мимо мелькали черные руины пожарища. «Шел мой милый бережком. Шел мой милый бережком».

Мертвый посад остался позади, глаза невольно зажмурились от яркого солнца, грудь наполнилась ароматом цветов. А ежели показалось, каково будет разочарование? Ветер ударил в лицо, заставляя очнуться, снова открыть очи.

Человек, шедший вдоль Колокши, — это Данила, он, никаких сомнений. Худой, с густой бородищей вместо малой кудрявой бороденки, и все же ее Данилушка. Живой! Но ведь он идет не к ней, он идет восстанавливать свой храм, а потом, быть может, вернется назад, возможно, к молодой жене, далекой соплеменнице. Что в его жизни было за это время? Да что бы ни было, Зорьке нужно его увидеть, нужно взглянуть в карие очи, вдохнуть его запах, смешанный с пылью дорог. Нужно, и никто уж не удержит.