Книга Чудно узорочье твое, страница 37 – Татьяна Луковская

— Вот, к примеру, твой отец, — неторопливо начал Колмаков, — всю жизнь что-то мастерил, и было для него это очень важно, дорого сердцу. Он помер, а вещь, его рукой сделанная, осталась, ты что ж, в топку ее пойдешь кидать? — указал Николай подбородком в сторону паровоза.

— Мой папаша, выпивоха, бросил нас с мамкой в голодный год на смерть, развернулся, да и был таков. Мать как двужильная пахала, чтоб нас с сестрой на ноги поставить. Не выдержала, померла. Мне от такого папаши ничего и не надобно, а коли чего и останется, так в топку снесу, и его, аспида, самого туда кину, попадись только он мне под руку, и нисколечко не жалко будет, совсем, — с вызовом бросил Гришка, ярясь.

Как же больно царапнули Лиду эти горько-ядовитые слова обиженного сына.

— Ну, пусть не от отца, от матери, рукоделие ее, платок, не от матери так от деда, прадеда, — Николай говорил размеренно, без нажима, — от корней твоих память.

— Да я их и не знал, какое мне дело до дедов там каких-то.

— Так и про тебя так скажут, — вставил Михалыч.

— И что? — нервно тряхнул плечом Гриша. — Мне их память и ни к чему. И меня забудут, чего ж тут такого?

— Народ так строится, страна создается — кирпичик за кирпичиком, — Николай показал ладонями воздушную кладку. — И каждый вклад какой-то норовит внести, чтоб тем, кто дальше придет, теплей да светлей было. Раньше верующие все были, красоту в храме видели, лучшее, что могли сотворить, туда несли. Можно ли потерять? Кирпич выбил и дом завалился. Цепь нерушимая должна тянуться.

— Слова это все, ученые всегда ладно говорят, — отмахнулся Гришка.

— Ежели б все по-твоему было, так до сих пор на телеге бы тарахтели, — стоял за Колмакова Михалыч, — да в глотки водку заливали.

— Ладно, зайдем с другой стороны, — Гришка стукнул по котелку ложкой, как бы начиная новый раунд. — Много ли тебе, реставратор, платят? Жена то вон у тебя плохонько одета.

— Хорошо я одета! — оскорбилась Лида.

— Уж без обид, я хорошо одетых мадам видал, — отмахнулся Гриша. — Вот я — рабочий человек, уж жену сумею приодеть любо-дорого, а этот девку видную за себя взял, и что — на гроши живут, зато ученые, про истории рассуждают.

И не понятно было, то ли Гришка нарывался на драку, то ли он действительно жалел нищих недотеп.

— Я гляжу, ты горазд чужие деньги считать, — отложил ложку Колмаков, хмурясь.

— Ну, чего завелся? Григорий, уймись! — рявкнул Михалыч.

— Хорошо он зарабатывает, — вступилась Лида за «мужа», ну и за себя, камень-то в ее огород влетел. — Я сама не хочу на ненужные тряпки деньги тратить. Это все мещанство, а я комсомолка.

— Молодая ты еще, в пору не вошла, когда много чего хочется. А вот как захочется…

— Слышь, кочегар, — Колмаков встал, заворачивая рукава, — со своей бабой так будешь говорить, к моей лезть не нужно.

— А то что? — тоже поднялся Гриша.

— Спасибо за угощение, мы пойдем, — потянула Лида Колмакова за рукав. — Коля, пойдем. Не надо с ним драться, — зашептала она, — они нас высадить могут.

Помог ей паровозный гудок, он долетел из глубин черного леса — сигнал, что путь свободен, можно тоже двигаться дальше.

— Слава тебе, Господи, — выдохнул и Михалыч. — Гришка живо к котлу! Паша, собирай вещи. А вы, товарищи, уж нас извините, — неловко пожал он плечами. — Дурной, чего с него взять, не обижайтесь. Спасибо за помощь, — машинист протянул руку Колмакову. — Ежели и правда, ну мало ли как судьба сложится, приходи, на дорогу пристрою.