Книга Чудно узорочье твое, страница 91 – Татьяна Луковская

— Жаль, с солнцем веселей было, — вздохнула Зорька, не глядя на серое небо, а старательно обметая крыльцо.

— Не сказывался тебе сам, куда с утра подался? — Осьма отложила половик и принялась старательно выколачивать старую шубейку.

— Нет.

После вчерашнего поцелуя они с Данилой старательно друг друга избегали, что было сложно в одной избе, но как-то получалось. Зорька злилась и на себя, и на него, и на судьбу, и на весь белый свет. Всегда ей казалось, что она ладная да пригожая — парни шеи ломали, подруги деревенские с завистью трогали богатую русую косу, а медное зеркальце отражало бойкий взгляд голубых очей и приятную округлость щек — ну, ладушка, да и только. А вот не принесла ей счастье красота, сначала Дедила выбрал покорность отцу, теперь Данила долг пред матерью, и никому-то Зорька не нужна, ни ее румяные щечки, ни мягкие губки, ни желающее дать тепло и ласку глупое сердечко.

— Шел мой милый бережком, шел сердешный крутеньким, переходу не нашёл, — пропела она, усердней работая метлой.

Калитка скрипнула как-то робко, как бы стесняясь. И хозяйка, и челядинка повернули головы — на пороге стояла невысокого роста полная женщина, в тонкой работы вышитом убрусе. Лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, а большая грудь мерно вздымалась. Женщина стояла, не решаясь ступить на двор, и глотала ртом воздух словно брошенная на берег рыба.

Осьма первой поклонилась и как-то испуганно покосилась на молодую хозяйку. Зорька отложила метлу, тоже поклонилась старшей по возрасту гостье, как было принято. Женщина выдохнула и решительно пошла через двор.

— Кто это? — шепнула Зорька Осьме, но та ответить не успела.

— Я Кирилла мать, — бледными губами произнесла она, — Кирши Олельковича.

«Кирши?» — уловило сознание. Неприятно царапнуло грудь. Зорька чуть отступила, сделав шаг к крыльцу. Осьма поджала губы, видно было, что будь ее воля, она не дала бы сейчас говорить этой богато одетой бабе, погнала бы вон.

— Беда с ним приключилась, с сыночком моим родненьким, — и незнакомка залилась горючими слезами.

— Что случилось? — испуганно прошептала Зорька.

— Молодой, оклемается, — не выдержала и, не выслушав рассказ, дернула за руку хозяйку Осьма, как бы призывая очнуться.

— Побили его вчера на княжьем дворе, детский[1] владимирский. Вчера на своих ногах под руки привели, а сегодня встать не может, ноги отказали, — и женщина снова завыла.

— Я воды принесу, — кинулась было в избу Зорька.

— Не надобно, — схватила ее гостья цепкой большой рукой. — Пойдем со мной, проведай его. Христом Богом молю!

— Чего это ей идти? — попыталась перетянуть Зорьку Осьма, хватая ее за другую руку.

— Пусть навестит, — взмолилась гостья. — Он жить не хочет, в одну точку смотрит, все не мило. Силы уходят. Сыночек мой помирает! Ну, прояви милосердие, ну чего тебе стоит.

— Да что она сделать сможет, коли у него ноги отказали? — продолжала биться за хозяйку Осьма. — Чай, она у нас не ведунья какая.

— Это я, я во всем виновата, — всхлипнула женщина, отпуская руку Зорьки. — Он давно просил к Немке сватов заслать, а я не давала. Дурное болтали, что в наложницах ты у Булгарина, не хотела я такой невестки для сына, правду сейчас как на исповеди говорю. А теперь вижу, лгали люди, вон ты какая добрая, скромная. Прости меня, — и гостья неожиданно бухнулась пред Зорькой на колени. — Прости, глупую, наветам поверила. А хоть бы и правду сказывали, так и что с того, все перемелется, что мука. Пойди, за руку его подержи, не дай сгинуть, — и она кинулась целовать Зорьке руку.