Книга Княгиня-служанка. Берегиня рода, страница 7 – Дия Семина

Это же княжеский гридень, один из телохранителей мужа. Судя по виду и сумке дорожной, он откуда-то в город возвращается с поручения. Поди и не знает, что княгиня померла.

Сказать ему, кто я такая? Признаться и…

И он сочтёт меня сумасшедшей.

Но он остановил коня и смотрит на меня так, словно я писаная торба с угощениями.

— Откуда ж ты такая красавица, да разумница взялась? Почему одна шастаешь, обидят… Время неспокойное. А ты, видать, не из простых? Случаем не из семей каки-то разорившихся, м?

— Извините. Я пойду, а то мачеха меня выпорет.

— Как звать-то тебя, дева…

— У меня самое неприметное имя, скажу, и оно тут же забудется, ни к чему вам, Григорий Ермолаевич, с дворовыми девками разговоры водить…

— Так! Это ещё что за новости, а меня откуда знаешь? — его красивое лицо окончательно вытянулось в удивлении.

— Подёнщицей когда-то во дворце работала. Память на имена хорошая, простите великодушно, мне, правда, некогда. Прощайте…

Пользуясь моментом и его ошалелым видом, я свернула на узкий мосток для ходоков, ему на коне сюда не сунуться, а пока он спешивался и попытался догнать, мой след и простыл, серой мышке затеряться в толпе немудрено.

Однако у меня появилось некоторое сомнение насчёт своей внешности, неужели я не уродина, какой меня все кликали в доме Евдокии и Марины. Даже фамилию их не припомню, да и кому они нужны, злыдни.

Так рассуждая, я почти добрела до нашей слободы. Осмотрелась и душа застонала. Вон там за поворотом наши палаты просторные, нашего старинного боярского рода Аксаковых. С каждым шагом тревога нарастает, ужасное предчувствие терзает сердце нестерпимой болью, чтобы не дрожать от холода и страха обхватываю себя руками что есть мочи, так крепко, как когда-то муж меня обнимал. И бегу по улице, не останавливаясь, чтобы не сбиться и не передумать.

Гридень меня не признал, а ведь у него нюх, на такие дела, как у ищейки, не даром в Тайном приказе службу несёт. Худо будет, если челядь нашего подворья меня даже на порог не пустит.

Вдруг пожалела, что не призналась Григорию, уже бы во дворец приехала, и что меня дёрнуло бежать от него?

Страх, что обвинят в наговоре, а такое дело добром не кончается, накажут, не разбираясь и князю не докладывая.

— К матушке надо, она меня признает, мне её только одним глазком увидеть… Без поддержки и свидетельства матушки во дворце меня до князя не допустят! — наконец, показалось, я стала разумнее, чем была только что. На миг ощутила в себе силу правды, ведь не должно быть так, как оно всё сложилось. Нет на мне такого греха, чтобы так страдать.

И следующая же мысль обожгла правдой: «Василиса и вовсе святая душа, невинная жертва жестоких домочадцев, а страдала безвинно». Неприятная оторопь за сердечко взяла, напомнив, что нет справедливости, за всё надо биться, были бы силы, а их пока нет. На матушку уповаю, кто, если не она…

С каждым шагом мне всё тяжелее и тяжелее. Страшно, что меня не признают, да, скорее всего, так и будет.

Солнышко согревает, птички поют весенние песни, а от родного дома веет тоской. На заборе и над воротами еловые ветки, перевязанные траурными лентами, и родовое знамя спущено над самой высокой башней, где я в детстве любила прятаться, изображая из себя сказочную царевну. Каждый уголок мне здесь знаком, каждое окошко. И в том самом широком тереме сейчас покои моей матушки. Сердце сжалось от тоски, — и на секунду всё вокруг замерло, оставив наедине с этой тихой, но настойчивой болью.