Книга Единственная смертная для вампира, страница 26 – Айрин Валери

— Иди сюда.

Я подошла. Он взял меня за руку — его ладонь была сухой, морщинистой, но всё ещё сильной, как дубовый сук. Пальцы, унизанные печаткой с гербом рода, слегка сжали мою ладонь. По-отечески. Я почувствовала тёплую волну в груди и тут же подавила её — нельзя было показывать слабость перед ним.

Граф Генрих фон Кроу. В официальных бумагах он значился именно так. Но в поместье, в деревнях, за его спиной люди шептались иначе: старый болотник, хозяин восточных топей. Совсем дед, но его осанка оставалась прямой, как шпага. Взгляд — острый, будто видит не только перед собой, но и в прошлое, и в будущее. Я часто думала: что он там видит? Какие тайны хранит его память? Седые волосы, тщательно зачёсанные назад, блестели в каминном свете, как серебро. А глаза — серые, с лёгкой дымкой возраста — они хранили в себе память о войнах, о потерях, о людях, которых уже нет.

Он никогда не кричал. Никогда не повышал голос. Достаточно было одного взгляда — и слуги исчезали, как туман на рассвете. Он говорил мало, но каждое его слово ложилось в душу тяжело, как камень в пруд, и расходилось кругами по всей семье. Я иногда завидовала его умению молчать — я всегда говорила слишком много и слишком быстро, особенно когда нервничала.

Я взглянула на шахматную доску. Его чёрный король стоял на краю, окружённый белыми фигурами отца. Казалось, позиция безнадёжна. Но я знала деда. В уголке его губ дрожала тень улыбки — он уже видел ход, который никто не заметил. И в этом была вся его суть. Он играл в жизнь и никогда не проигрывал. Всегда был на шаг впереди. И это одновременно восхищало и пугало меня.

— Как тебе графство фон Карш? — спросил он, и его голос прозвучал спокойно, будто мы обсуждали погоду.

— Могло быть лучше, — честно ответила я. Я не умела лгать деду, да и не видела смысла. Он всё равно знал правду.

— А жених? — его глаза чуть прищурились, и я поняла, что он проверяет меня.

— Тоже, мог быть лучше, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение при одном воспоминании о Себастьяне.

Дед усмехнулся — коротко, сухо, но в этой усмешке было что-то тёплое.

— Умная девочка. — Он отпустил мою руку и повернулся к Себастьяну, который всё это время стоял в стороне. — Ваша семья приняла мою внучку хорошо. Я благодарен.

— Она делает честь нашему дому, — ответил парень. Голос у него был ровный, спокойный, но я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Дедушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Я ждала, что он согласится. Что он поймёт по моему лицу, по моему голосу, как это важно. Но дед лишь покачал головой и перевёл взгляд на шахматную доску.

— После игры. У нас новая партия. Он сделал свой ход. И отец хлопнул ладонью по лбу. Этот жест ознаменовал, что старый болотник выиграл. — Затем он поднял тяжелый взгляд на Себастьяна. — Я хочу поиграть с тобой, молодой человек. — А затем снова ко мне: — Внученька, ты пока иди, погуляй. Сад сегодня прекрасен. Сирень в самом цвету.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что меня не интересует сирень, что я приехала не для прогулок. Но я знала деда — спорить с ним было бесполезно.

Я вышла в сад, и, когда дверь за мной закрылась, я почувствовала, как внутри закипает злость. Горячая, колючая, как крапива. Он сделал это специально — пригласил Себастьяна, затеял эту игру, отправил меня гулять. Он что-то задумал. Что-то, о чём мне не говорят. Я остановилась у старого дерева, вдохнула запах сирени, и подумала: если дед играет в свою игру, значит, мне тоже придётся стать игроком. Но для начала нужно понять правила. А правила мне пока не объяснили.