Книга Инкуб на сессию, страница 2 – Аника Ледес

Она ответила на втором гудке. В трубке бушевала приятная фоновая какофония — смех, звон бокалов, далекая музыка, чей-то радостный возглас на испанском.

— Лея! Привет, солнышко! Ты где пропадаешь? Мы тут в «Канделябре» уже вторую питчу осилили, а тебя все нет! — ее голос был слегка охрипшим от смеха и, вероятно, от криков поверх музыки.

— Соф, — мой голос сломался на первом же слоге, превратившись в жалкий писк. — Софи, я всё завалила. Меня отчисляют. Официально. Письмо от декана.

На той стороне на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушенного «Эй, Соф, чья это куртка на стуле?» — на заднем плане.

— Что? Кого отчисляют? Тебя? Опять? — её тон сменился с вечериночного на деловой и собранный за полсекунды. Я слышала, как она отодвигает стул, шум фона притих — она явно вышла в коридор или туалет. — Лей, дыши. Глубоко. Сейчас не умирай. Говори по порядку, что случилось.

Я, всхлипывая и путая слова, выпалила про проект, про письмо, про «вопиющее отсутствие», про маму, про всю свою беспросветную, ни на что не годную жизнь, которая катилась под откос с дивным свистом.

— …а он еще написал «опасность возгорания»! Соф, как он мог! Это же просто 3D-модель! Она не может гореть! И синий… ну, мне показалось, что синий — это смело! Инновационно!

Софи вздохнула. Этот вздох я знала.

— Лея, Лея, Лея, — затараторила она, и в ее голосе снова появились энергичные нотки. — Во-первых, перестань реветь. У тебя появятся отеки. Во-вторых, Дюран — тот еще старый пердун, он всем такие письма шлет, чтобы кровь гонять и тонус поддерживать. Помнишь, он Бену в прошлом году писал, что его проект выставочного пространства «пропагандирует эстетику тоталитаризма»? А Бен просто бетон и стекло любит. Ничего, Бен жив, диплом получил. В-третьих, — её голос стал тёплым, заговорщическим, — сидеть сейчас дома, в пижаме с единорогами (а я знаю, что ты в ней), и реветь в подушку — худшее, что ты можешь сделать.

— Я не могу никуда идти, — хныкнула я, вытирая нос рукавом. Пижама и правда была с единорогами. Подарок мамы на восемнадцатилетие. «Для твоего внутреннего ребенка», — сказала она тогда. Внутренний ребенок сейчас был в полной, абсолютной жопе. — У меня лицо опухшее. И я даже встать с кровати не могу… Кажется, у меня депрессия. Клиническая.

— Лея Матье! — её голос стал твёрдым, как подошва ботинка. — Ты сейчас встанешь. Умоешься ледяной водой. Сделаешь десять приседаний, чтобы кровь разогнать. Накрасишь эти свои божественные глаза, наденешь что-нибудь убийственное — то чёрное платье, с открытой спиной до копчика! Вот его! — и приедешь. Такси я уже заказываю. Адрес шлю. Это обсуждению не подлежит. Это терапия. Лучшая в мире.

Она положила трубку, не дав мне вымолвить ни слова. Я сидела, уставившись в стену, где висел постер с Моной Лизой, дорисованной с очками и с сигаретой. Мама ненавидела этот постер. «Вандализм», — говорила она. А мне он нравился. Просто забавно, вот и все. Сейчас Мона Лиза смотрела на меня с немым укором: «Ну, что, тусовщица? Собралась? Или будешь дальше ныть?»

Софи была права. Сидеть здесь, в четырех стенах, в пижаме с рогатыми лошадками, — значило сойти с ума. Нужно было заглушить этот голос в голове, который шептал «неудачница», «разочарование», «мама будет в ярости». Нужен был шум, люди, ощущение, что жизнь не остановилась. Что я еще жива, черт побери, и могу надеть черное платье и туфли на шпильке.