Книга Инкуб на сессию, страница 5 – Аника Ледес

— А что насчет любви?

— Любовь — это тоже расследование, — усмехнулась она. — Самый сложный случай. Там и улики подбросить могут, и свидетели врут, и присяжные — твои же гормоны — вечно на стороне обвинения.

Я рассмеялась. Софи обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей голове.

— Ну что? Лучше?

— Да, — соврала я, чувствуя, как тепло вина и компании потихоньку уходит, оставляя внутри утреннюю пустоту. — Спасибо, что вытащила. Ты, как всегда, права.

— Всегда, детка. А завтра, с свежей, ну или не очень, головой, придумаем план. Найдем тебе какого-нибудь репетитора по световому дизайну. Подтянем хвосты. Всё образуется. Главное — не смотреть в пропасть слишком долго, а то засосет.

Я кивнула, прижимаясь к её плечу. Но внутри всё кричало, что не образуется. Что я уже на дне пропасти, и тащить меня оттуда — гиблое дело. Что никакой репетитор не исправит три года безалаберности. Что мама будет права. Что я просто не создана для этой серьезной, взрослой жизни с проектами, дедлайнами и ответственностью.

— Пойду подышу, — пробормотала я. Ноги немного заплетались, и я едва удержала равновесие. — Что-то стало душно от философии и табачного дыма.

Я махнула рукой и направилась не к выходу, а к небольшой черной металлической двери в глубине лофта, которая вела на узкую пожарную лестницу.

Дверь со скрипом поддалась. Меня окатило холодным, свежим, пахнущим мокрым асфальтом и далеким дымком воздухом. Лестница была ажурной, крутой, вилась вдоль кирпичной стены и уходила вниз, в глухой, узкий переулок между складами. Здесь было тихо и пусто. Только где-то далеко, за поворотом, лаяла собака, и из приоткрытого окна этажом выше лилась та же французская мелодия, но уже едва слышно.

Я прислонилась к холодному, шершавому кирпичу и закрыла глаза. Маска веселья, остроумия и показной беззаботности окончательно сползла, размазалась, как тушь под дождем. Осталась только усталость. Глубокая, костная. И страх. И жгучее, унизительное чувство стыда, которое вино лишь приглушило, но не смыло.

«Воешь в подушку, — я почти услышала голос мамы, холодный и ровный. — И что это даст? Ничего. Нужно было думать раньше».

Нет. Я не буду выть. Я просто… я просто не знаю, что делать. Совсем.

Я подняла голову к узкой полоске ночного неба между высокими крышами. Ни звезд, ни луны — только городская мгла, окрашенная в оранжевый цвет уличными фонарями.

— Ну что? — прошептала я в пустоту, в эту темноту переулка, обращаясь то ли к небу, то ли к этим немым стенам. Голос звучал хрипло, сдавленно, без всякой театральности. — Веселье кончилось. А я… я просто стою здесь, в дурацком платье, которое не греет, на каблуках, от которых болят ноги, и мне некуда идти. И некому мне помочь. Вообще. Никто не может взять и сделать так, чтобы я перестала чувствовать себя такой… такой ни на что не способной неудачницей.

Я закусила губу, чувствуя, как подступают те самые, невыплаканные до конца слёзы. Но это были уже не истеричные слезы, а тихие, горькие.

— Понимаешь? — уже почти крикнула я, обращаясь к темным, слепым окнам складов, к мусорным бакам, к луже в конце переулка. — Мне нужна помощь! Любая! Не совет «взять себя в руки»! Мне нужно чудо. Я готова на всё! На сделку с дьяволом, на контракт с феей-крёстной, на продажу души в рассрочку, на что угодно! Просто чтобы кто-то взял и сказал: «Лея, готовься выныривать из дерьма, в которое ты залезла по самые уши. Я тебя вытащу». И чтобы это, черт побери, ПРАВДА было! Хотя бы с учебой. Хотя бы с этим!