Книга За секунду до любви, страница 168 – Вирсавия Вайс

— Спасибо. Проводите её в мою комнату и скажите, что сейчас выйду. — выдавила я, с трудом поднимаясь с колен и споласкивая лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными глазами.

Через пару минут дверь открылась, и на пороге возникла Танька. Такая же яркая и до жути беременная. Её живот был настолько огромен, что я икнула. И свободное платье на ней лишь ещё больше подчеркивало её положение, хотя, ну, по определению, должно было вроде как и скрывать. Татка-телепузик.

— Вот, смотри… — прошипела я сама себе, мысленно рисуя себя через четыре месяца. — Смотри, дура-дурацкая, скоро и ты будешь напоминать глобус на ножках.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга — две будущие матери, две разбитые жизни. Как так получилось? Да хрен знает. И ведь как всё начиналось, во всяком случае у меня. Наивные глупые мечты вчерашней школьницы.

— Ну, привет, — хрипло проговорила я первая.

— Привет, Стэф, — она неуверенно улыбнулась, и в её глазах я увидела ту же усталость, то же напряжение, что и в моих.

Взгляд, наполненный болью, и пропасть, которую каждая из нас боялась переступить. Разговор ни о чём. Сначала осторожный, о пустяках: погода, планы на будущее. Но за ним сквозило что-то невысказанное, какая-то стена. Смешно.

— Ты изменилась. — Грустно улыбнулась она.

— Да. — Я даже не смотрела ей в глаза. — Так же, как и ты. — Рука легла на живот, ещё совсем плоский.

— Стэф?

Я подняла глаза и первый раз взглянула на неё. Мне нужно было с кем-то поговорить, поделиться своей болью и, наверно, всё же радостью.

— Угу… — Смущённая улыбка и слеза, которая, не удержавшись, потекла по щеке.

— Ты… Ты что?.. Ты беременна? — выдохнула Верещага, оглядывая меня с головы до ног. — Как?

— Наверно так же, как и ты. — Тихо ответила я, отворачиваясь к окну. — Этот процесс, судя по всему, всё-таки передаётся воздушно-капельным путём, а всё остальное придумали мужики, чтобы залезть к нам между ног. — Хмыкнула я. — А ты... — Я сделала глоток воды, собираясь с духом. — Ты так и не сказала. Кто... отец? Тот самый «разок и забыли»?

Танька замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она опустила взгляд в свою чашку, её пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.

— Тань? — тихо позвала я.

Она резко встала, словно её ударило током.

— Прости, мне... нужно проветриться.

Она вышла на балкон, оставив стеклянную дверь приоткрытой. Я видела её спину — напряжённую, неподвижную. Она стояла, уставившись в осенний сад, где с деревьев облетали последние листья, и её плечи были неестественно прямыми. Это была не просто задумчивость. Это была боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что даже дышать от неё было трудно.

Я подошла к двери, не решаясь войти.

— Танька, что случилось?

Она не обернулась.

— Я же сказала. Один раз. И забыли. Он... Он не имеет значения. — Глухой, безразличный голос, но наполненный такой болью, что я вздрогнула.

В этой фразе было столько муки, отчаяния, чего-то такого, что мне вдруг стало холодно, и по моей спине пробежали мурашки. Она не забыла. Она хранила образ этого человека, отца своего ребёнка, и это было для неё так же тяжело, как и для меня. Это был её секрет. И этот секрет был таким же тяжёлым и опасным, как и мой.

Я смотрела на её застывшую фигуру и понимала — мы обе оказались в ловушке. И ключи от наших клеток держали мужчины, чьи имена мы боялись произносить вслух. Только если мой тюремщик был мне известен, то её... Её тюремщик был тенью. И от этого было ещё страшнее.