Книга За секунду до любви, страница 211 – Вирсавия Вайс

— Всё это гормоны… — шипела я, с удивлением глядя на грёбаные лабутены, понимая, что в его носках в них просто не влезу. — Гормоны, будь они неладны, — бурчала, ползая на четвереньках в прихожке, вытягивая с полок его военные говонодавы, понимая, что они на мне, как клоунские ботинки, да какие ботинки? Лыжи — они и есть лыжи, и как их не завязывай, мой тридцать пятый из его сорок пятого вылетал со свистом.

— Да что ж ты такой большой, гадский капитааан? — Ныла я, сидя на полу расставив ноги, перебирая пальцами.

Было обидно так, что хотелось плакать, но я с упрямством ослицы натянула их на себя, стянув шнурки и липучки до возможного, и даже попыталась сделать пару шагов, чуть не запахав носом. Сначала я запуталась в своих же собственных ногах, а потом… Боты отдельно — дура-дурацкая отдельно.

И что? Да ни хера и лука мешок! Смахивая со щёк слёзы, я стояла на кухне у окна, держа кружку с какао обеими руками, и отпивала сладкий до невозможности горячий шоколад, вглядываясь в ночь, считая падающие снежинки, высматривая его внедорожник, понимая, что боюсь за него. Боюсь так, как никогда ни за кого не боялась.

— Всё будет хорошо, маленькая, — шептала я, поглаживая пальцами живот, — всё будет хорошо, и наш папа скоро вернётся. Очень скоро.

Пока не раздался телефонный звонок, и я не услышала голос.

— Если хочешь, чтобы он остался жив, немедленно возвращайся домой.

А вы знали, что достаточно всего одного слова, чтобы ваше сердце остановилось, и в мире остался только один цвет — чёрный?

Всё на автопилоте. И я уже не соображала, что выскочила из подъезда в одних носках, что ноги промокли и моментально заледенели. Мне было всё равно. Я тупо бежала по утренней Москве. Даже не понимая, куда я бегу и зачем, даже не оглядываясь по сторонам. Бежать! Бежать туда, к нему! И уже потом, анализируя всё, что произошло дальше, я так и не смогла вспомнить, та машина, она ехала за мной от самого подъезда или нет? Но когда она остановилась рядом со мной, и открылись все двери, когда выскочившие люди окружили меня со всех сторон и ткнули в лицо тряпку, от которой пахло чем-то сладким. Пахло так, что сознание моментально отключилось. В тот момент я уже не успела сделать ничего.

И только уже позже, гораздо позже, я задала себе только один вопрос: а был ли тогда в трубке голос отца? Ведь было так много помех. Он нёсся словно со дна колодца, через треск и какой-то свист. Но… Хорошая мысля приходит опосля.

И я уже опосля думала о том, какая я идиотка.

В голове сплошная каша. Это даже не кисель, это жвачка из мыслей, обрывки которых кружились, как опавшие листья в этой самой трещащей голове. Превозмогая боль, продрала глаза и охнула. Господи, где это я? Темень такая, что хоть глаз выколи. Духота и одновременно лютый холод. Я промёрзла, кажется, до костей. Зубы дробно отбивали чечётку, а пальцы даже не гнулись. Рваный кашель разорвал грудину, и я поморщилась от боли в горле. Писать хотелось страшно. Было ощущение, что мочевой сейчас просто лопнет. Всё тело ломило. Судя по всему, я лежала на каких-то досках. Да и вообще, по затхлому, пахнущему плесенью воздуху, я, скорее всего, находилась в каком-то подвале или бункере.

Медленно встав, до боли в глазах вглядывалась в темноту. Глухо, бесполезно. Темнота — она и есть темнота. Но… Если я сейчас не найду хотя бы ведро, будет ещё хуже, я тупо описаюсь.