Книга За секунду до любви, страница 241 – Вирсавия Вайс

Первый раз открыл глаза уже в госпитале. Проникающее в грудную клетку. Пуля прошла совсем рядом с сердцем, чуть не задев его. Как? Да хер знает? Как потом оказалось, прошла между пластинами. Практически невозможно, но случается.

Месяц госпиталя и реабилитации. За это время узнал, что мою девочку похоронили. Зимин перенёс инфаркт на фоне известия о смерти дочери, и его увезли в реанимацию прямо с кладбища. Хоронили Стэфку в закрытом гробу. Экспертизу никто не делал, так как необходимости никакой в этом не было. Слишком много свидетелей, что в машине была только она.

А я... А я, как только выписался, тут же заявился на медкомиссию и, даже не возвращаясь домой, уже вечером улетел на полгода. Я так и не ходил на кладбище. Сил не было. Не мог! Потому что... Да потому что я трус и успокаивал себя тем, что она просто от меня ушла. И где-то там сейчас счастлива. Счастлива. Как и наша дочь.

Вся шпионская сеть, которая раскинулась практически по всей стране и пустила свои корни даже на самом верху, была раскрыта благодаря тому самому дневнику, который Стэфка нашла в охотничьем домике. Шифр оказался прост до абсурда. День рождения моей девочки. С переменной на время её рождения. Громкие аресты прокатились по всей стране. Никто ничего не понимал, но те, кто должен, те, кто были в курсе, знали, что это такое. Вот и всё.

Пока я лежал в госпитале, взяли всех. Стэфку посмертно наградили орденом Мужества. Мне прилетела внеочередка и звание Героя России. Я всё время был как оглушённый. Мир словно померк. Потерял свои краски для меня и до сих пор оставался серой грязью. Всё на автомате, лишь бы не думать, не вспоминать, но ночью...

Каждую ночь я так и бежал к той машине, звал её. Иногда успевал... И тогда она стояла, утыкаясь мне в грудь, смеялась, а потом я держал на руках маленький пищащий свёрток и улыбался как дурак. В эти периоды мне не хотелось просыпаться. Хотелось так и остаться в этих снах.

Но чаще... Чаще стоп-кадром горящий внедорожник и женская рука на снегу с проклятым, переливающимся в красных всполохах огня, бриллиантом.

— Товарищ майор, — я поднял глаза на молодого лейтенанта, стоящего рядом со мной, — просили вас предупредить, что через пять минут начнется посадка.

Я кивнул и отвернулся к окну. Посадка... В груди всё заныло. Нужно будет набраться мужества и сходить к ней. Она же ждёт меня... Сжав зубы, уставился в окно.

Гулкий, жёсткий удар шасси о бетон волной прошёл по самолёту, заставив меня поморщиться, очнуться от летаргии полёта. Не «мы приземлились». Это была посадка. Возвращение в реальность, от которой я семь месяцев бежал.

Каждый шаг по трапу давался тяжело, как спуск в свою личную преисподнюю. Воздух здесь был другим. Густым, тяжёлым, пропитанным памятью. Он не входил в лёгкие, а вяз, как застывающая смола, забивая горло, давя на грудную клетку бетонной плитой вины и боли. С каждым шагом вниз мне казалось, что я оставляю на металлических ступенях куски самого себя. Оторванные клочья какой-то временной, ненастоящей кожи, которая выросла за эти месяцы, чтобы прикрыть рану. И вот теперь, под этим знакомым небом, она слазила, обнажая живое, незаживающее нутро.

Я ступил на землю. Не на чужую, пыльную взлётку где-нибудь в Центральной Африке. На свою. На ту, с которой улетел человеком без души, мёртвой тенью, зияющей пустотой. И теперь возвращался очерствев вконец, собрав то, что осталось, и заковав всё это в панцирь. Потому что надо жить, надо помнить, надо...