Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 15 – Ева Шах

А потом я осталась одна.

Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на ночной город. В голове роились мысли — планы, идеи, сомнения, страхи. Я прокручивала сегодняшнее собеседование, каждое слово Гордеева, каждый его взгляд. «Вы — злая. Вы — голодная. Вы — волчица».

Он видел меня. Насквозь. Как рентген. Увидел ту, которую я прятала десять лет. Ту, которую я сама забыла. И теперь эта «волчица» проснулась. Она была голодной, злой и очень опасной.

Я взяла телефон. Нашла в контактах Андрея. Нажала «заблокировать». Потом разблокировала. Потом снова заблокировала. Потом убрала телефон.

Не сейчас. Пока не время.

Я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Посмотрела на пустую вторую половину. На подушку, которая не пахла им уже неделю. На простыню, идеально заправленную — как в гостинице.

— Завтра, — сказала я в темноту. — Завтра я куплю новое постельное бельё. Цветное. С принтом. Которое он ненавидит. И буду спать на нём одна. И мне будет хорошо.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время — уснула без слёз.

Понедельник начался с того, что у меня сломался будильник.

Нет, не тот, который в телефоне — тот прозвенел как миленький в шесть утра, заставив меня подпрыгнуть на кровати и чуть не свернуть себе шею. Сломался тот, другой будильник — внутренний. Тот, что десять лет подряд говорил мне: «Вставай, Снежана, дети голодные, муж уезжает, у тебя нет времени на себя».

Сегодня этот внутренний голос молчал. Потому что сегодня я просыпалась не для мужа. Не для детей. Для себя.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, и первым делом посмотрела на часы. 6:05. Я проспала ровно пять минут. Пять минут, которые Гордеев назвал фатальными. «Опоздаете на минуту — дверь будет закрыта».

— Чёрт, чёрт, чёрт! — зашипела я, натягивая на себя джинсы.

Новые джинсы. Я купила их вчера в «ЦУМе» за бешеные деньги — отдала почти все свои сбережения, которые удалось утаить от Андрея. Тёмно-синие, с высокой посадкой, они сидели идеально — подчёркивали талию, удлиняли ноги, скрывали то, что нужно скрыть, и выставляли напоказ то, что нужно показать. Я вертелась перед зеркалом в примерочной, и продавщица, молодая девушка с идеальным маникюром, сказала: «Вам очень идёт, вы выглядите как звезда». Я тогда рассмеялась. Звезда. Да я десять лет была чёрной дырой.

Сверху — белая рубашка. Та самая, итальянский лён, распродажа в «ЦУМе». Я погладила её с вечера, разложила на стуле, чтобы утром не тратить время. Волосы — я решила их распустить. Пусть падают на плечи тяжёлыми волнами, как тогда, в институте. Пусть Гордеев видит, что я не только «строгий костюм» умею носить.

Макияж. Я села за туалетный столик — впервые за долгое время не для того, чтобы «выглядеть прилично для гостей», а для себя. Тональный крем — легкий, чтобы скрыть синяки под глазами. Тушь — чёрная, объёмная, чтобы глаза стали выразительнее. И красная помада. Та самая, которую я купила год назад и ни разу не надела, потому что Андрей говорил, что это «вульгарно» и «привлекает ненужное внимание».

Сегодня я хотела привлекать внимание.

Я посмотрела на себя в зеркало. Красная помада горела на губах огнём. Глаза блестели — не от слёз, от жизни. Щёки чуть порозовели — не от румян, от волнения. Я выглядела... другой. Не той Снежаной, которая десять лет пряталась в серых кофтах и застиранных футболках. А той, первой. Которая не боялась быть яркой.