Книга Рождественское чудо для миллиардера, страница 91 – Анна Россиус

Мне уже кажется, что это была просто жалость.

А все его слова о том, что мы с Никой его, — что это было?

Я плетусь к креслу у окна и забираюсь в него, поджав ноги.

Мне кажется, что, если разденусь сейчас и лягу спать — признаю своё полное поражение. Поэтому натягиваю плед с подлокотника до самого подбородка. Сижу какое-то время, уставившись в тёмное окно, за которым без перерыва мелькают вспышки молний.

Гроза не утихает, она разбушевалась с новой силой. Такая вакханалия творится снаружи, что становится по-настоящему страшно.

Этот дом крепкий, интересно? Нас ветром вместе с ним не унесёт, как в мультике?

Ослепительная вспышка болезненно бьёт по глазам.

Я инстинктивно жмурюсь, но свет настолько ярок, что будто прожигает веки насквозь.

Почти одновременно раздаётся звук. На гром даже не похоже, скорее, треск. Ударная волна бьёт в барабанные перепонки, отдаваясь болью в висках.

Меня сковывает животный ужас.

Вжимаю голову в плечи, пригибаюсь. Всё тело напрягается до дрожи. Сердце отчаянно колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Весь дом вибрирует, дребезжат стёкла в оконных рамах.

И наступает тишина. Глубокая, давящая.

Я ничего не слышу. Кажется, напрочь оглохла. Перед глазами плавают зелёные и фиолетовые пятна. Стою посреди комнаты, ошарашенная, пытаюсь понять, что произошло.

Первая здравая мысль, пронзающая всё тело иглами паники — где моя Ника?!

Я поворачиваюсь к колыбели. Движения заторможенные, словно в кошмарном сне. Из кроватки доносится жалобный крик.

Слышу его будто сквозь толщу воды, со дна глубокого колодца. Бросаюсь к дочке, чуть не падая, споткнувшись о край пледа, ноги слушаются плохо. Руки дрожат, когда беру малышку на руки.

— Тихо, тихо, зайка, — бормочу, прижимая её к груди. Глажу по спинке, успокаивая. Сама продолжаю трястись, будто в ознобе.

Вдох. Выдох. Спокойно. Ребёнок не должен чувствовать, как мне страшно.

Остальные звуки возвращаются постепенно. Сперва приглушённый, словно сквозь вату, шум дождя. Следом потрескивание, какое-то шипение. Точно такое же, как от большого костра, когда горят сырые дрова.

Меня ещё сильнее пробирает дрожь.

Нужно посмотреть, что творится на улице, но боюсь подойти к окну. Инстинктивно пячусь к стене, прижимая дочь крепче.

Ника больше не кричит, только всхлипывает, уткнувшись носом мне в шею. Что делать? Бежать? Остаться здесь?

Дверь в спальню резко открывается. В проёме внушительная фигура Миллера. Он всё ещё в джинсах и футболке. Не успел раздеться и лечь. Выражения его лица мне в полутьме не видно.

Он молча бросается к нам. Твёрдые, тёплые руки обнимают нас с дочкой. И я наконец делаю первый глубокий вдох полной грудью.

Какое-то странное, новое, искрящееся счастье разливается по всему телу. Новое и в то же время знакомое и родное. Несмотря на то, что ситуация пугает и вообще ничего не понятно, мне вдруг становится спокойно. Кажется, я даже улыбаюсь.

Александр проводит ладонью по Никиной головке, спинке.

— Всё в порядке, — говорит он, и его голос хриплый, необычно низкий. — Всё хорошо.

Потом наклоняется и быстрым, лёгким движением целует её в лобик.

Мы переглядываемся. Он берет меня за руку и ведёт в коридор. Снизу доносится топот и детский плач — маленький Славик тоже проснулся.

— Что это было? — Я выдыхаю, не выпуская его руки, пока мы идём по лестнице на второй этаж. — Гарью сильно пахнет.