Книга Папа быстрого реагирования, страница 93 – Ника Оболенская, Мария Птахова

Ну чисто «наша»!

Степанида

Я бы поаплодировала чувству юмора Горевой, но она командует:

— Отделяю долю.

И всё мое внимание сосредотачивается на операционном поле и ее руках.

— Контейнер, — тихо говорит Горева, но я уже наготове и принимаю отсеченную часть органа в емкость.

— Сатурация?

— Девяносто, — произносит анестезиолог.

— Отлично. Проверяем герметичность, — кивает она, снимая зажим с артерии.

Пока я проливаю в рану физраствор, анестезиолог поворачивает кран на «тройнике» трубки, раздувая легкое.

Замерев, всматриваемся в серовато-розовую поверхность, выискивая хоть один малейший пузырек воздуха. Этих паскудников там быть не должно.

— Сухо, — фиксирует Горева и поворачивает голову ко мне: — Дренаж.

Подаю ей трубку. Следом цапку для крепления дренажа. Делаю это без заминок.

— Считайте, Степанида.

Я снова считаю салфетки.

Всё сошлось. Фух.

Горева кивает, и мне даже в этом кивке мерещится одобрение.

От облегчения у меня даже в голове шумит.

— Викрил, единица.

Протягиваю нужный иглодержатель с шовным материалом.

Горева экономными движениями сшивает ткани. Узлы выходят — загляденье.

Бросаю быстрый взгляд на часы. Два с половиной часа! А мне-то казалось, что прошло всего ничего.

— Я закончила, — выдыхает Горева, отходя от стола и поворачиваясь ко мне спиной. — Максим Николаевич, справитесь без меня?

Дергаю завязки, освобождая ее от халата.

— Вам внахлест или бантиками? — весело произносит Яковлев.

— Оставьте это для курсов кройки и шитья, — бросает она и покидает оперблок.

— Вот тебе и опальная королева из Москвы, — тихо, под нос себе бормочет Яковлев, и анестезиолог согласно хмыкает.

Я знаю, о чем они.

Вчера медсестры в перевязочной шептались, что Гореву со скандалом уволили из известной московской клиники. Какая-то мутная история. То ли она угробила пациента, то ли родственники пациента ей угрожали… А кто-то даже рассказал, что у Стальной Марго была интрижка с главврачом клиники, и их застукали на самом пикантном моменте…

Короче, домыслов — море.

Уверена, правды там нет. Люди еще и не так перекрутить могут.

Не имею привычки собирать сплетни, но сейчас моя неприязнь к Яковлеву растет быстрее, чем пульс на мониторе.

Интересно, будь вместо Горевой мужчина, он бы тоже о нем трепался? Или сработала бы мужская солидарность?

Хорошо, что Яковлев больше не разговаривает, и заканчиваем мы в молчании под очередную классическую композицию.

Уф-ф, что мне нехорошо. Хирургичка противно липнет к телу, шапочку тоже хоть выжимай.

И этот запах йода… он меня преследует, клянусь!

В ординаторскую вваливаюсь с противным комком тошноты под ребрами.

Маргарита Васильевна отрывает взгляд от экрана телефона.

— Всё закончилось успешно. Пациент стабилен, проводили в реанимацию, — отчитываюсь, сглатывая вязкую слюну.

Да, Боже мой, что такое-то?

Тру вспотевший висок и иду к кулеру. Выдуваю два стакана воды. Кажется, и третий со свистом пролетит, но я боюсь, что тогда булькать начну, как водяной.

Горева кивает, внимательно наблюдая за мной.

Неловко плюхаюсь на диван. Мутит.

— Степанида, вы как? — окликает она меня.

Да что ты, Степаш, как кисейная барышня? Перенервничала, что ли?

Душно-то как. Окно надо открыть.

Я хочу сказать об этом Маргарите Васильевне, но голова резко становится тяжелой. Под звон в ушах заваливаюсь набок, сползая на сиденье, и куда-то плыву. Плыву. Плыву…