Книга Гвоздика лесная, страница 43 – Виктория Синюк

В общем, Женька решительно не ужилась бы с ними в этой многоречивой тишине, и даже всесильный Дианкин хвост, радостный артефакт настоящего, вряд ли бы спас ситуацию. Все эти аргументы, едва понятные самой Женьке, она, конечно, не озвучила Володе. Официальной причиной отказа от переезда была работа. А потому Диану решено было отвезти на дачу к Володиным родителям. По обыкновению, те собирались жить на даче до середины ноября. До этого времени как раз должна была вернуться со стажировки Татьяна. После её возвращения Володя «сдаст дела», вернётся домой и заберёт собаку.

И снова они втроём — Женька, Диана и Володя — заживут своей новой, так полюбившейся им всем жизнью. Будут ходить в лес, слушать сосновый орган, говорить, молчать, целоваться, лезть под ёлки и в овраги в поисках нового сюжета, вдохновляться корягами, грибами, улитками… Володя будет без устали рассказывать лесные истории и проводить экскурсии по буреломам, звериным тропам, болотцам… А Женька, как былинная скиталица, калика перехожая, будет ходить с посохом и чувствовать себя на своём месте, на том месте, где судьба счастливо фокусирует все свои лучики, — и в то же время, как настоящий странник, будет тревожиться: а что же дальше? Какое «там» за этим «здесь» и какое «потом» — за «сейчас»?

Женька и сама не заметила, как тургеневская мантра, такая понятная поначалу, стала казаться ей убедительной лишь наполовину. Всё, что разыгралось в ней, в Женьке этой, уже не умещалось в день сегодняшний. Оно как бы само летело туда, за горизонт, просило ответа, уверения, закона, по которому его, в силу некоей исключительности, вычеркнут из перечня преходящих явлений и дадут ему квоту на вечное самоосуществление. Зачем ей это было нужно? Это и сладкое, и тягостное взаимодействие с будущим в своей голове… Измерение его периметров; население его ещё не родившимися, потенциальными людьми, которым так славно подошли бы крохотные вещички из детского отдела; какая-то счастливая новогодняя ёлка в центре этого будущего, большой стол, суета, веселье; потом — что-то солнечное, морское, улыбчивое… Никто и не скажет, зачем человеку, аскетичному насельнику «сегодня», эта грёза о продлении, о всех этих вещах, названия которых начинаются с приставок без-/бес-. Безгранично, бесконечно, бессмертно… без… бес… с.

Дожди, всю последнюю неделю августа певшие псалмы о смирении с осенью, закончились. И как только все смирились, приняли осеннюю неизбежность, перевели свои внутренние таймеры на иное время, начался солнечный и жаркий сентябрь. Чёрный сарафан, висевший в Женькином шкафу, воспрял духом: оказывается, ещё не время погружаться в мечты о следующем сезоне! Сарафанное радио передало хороший прогноз на выходные, и Женька решила, что поедет на последние выходные к Володе именно в этом сарафане. Чтобы он не казался слишком меланхоличным и «прощальным», она решила купить к нему бирюзовый поясок, вполне легкомысленный и летний. Женька с детства любила бирюзу. Мама всегда говорила, что этот цвет очень ей подходит — её светлым глазам, волосам, всему её нежному облику. Что ж, это и впрямь было так. Женька была рождена для бирюзы. Но как редко она себе её позволяла, считая этот цвет детским, наивным, девичьим!

Готовясь к свиданию, она стояла у зеркала: чёрный сарафан без пояска всё же немного «взрослил» её. Если не улыбнуться, зеркало и вовсе примет тебя за статную даму, сделает акцент на чувственных плечах, на загорелой шее, на серёжках, на глазах, наконец. Впечатление будет двоякое: этот сарафан то ли прячет тебя, как скрипку в футляре, то ли, напротив, слишком раскрывает. Узкий поблёскивающий ремешок снимал эту антиномию в два счёта: он перетягивал внимание на себя, как бы заставляя сарафан улыбнуться и подчёркивая природную лёгкость его летней натуры. Поверх сарафана можно накинуть короткую джинсовую курточку с потёртостями на груди (Женька любила такие куртки, когда ей было пятнадцать), и наряд получался многоплановым, ни к чему не обязывающим всерьёз.