Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 138 – Верона Виера

Как смотреть в глаза еë родителям? Что говорить, если правда выглядит нелепой, а я – эгоистичный дурак?

Я вернулся в квартиру. Алик с Карамяном, поняв, что веселья больше не будет, ушли с девчонками в ночной клуб. Иванов убирает со стола, а я вновь и вновь пересматриваю, точнее, переслушиваю запись.

— Хватит, Макс. Морошка остынет и всё поймёт. И если к тебе действительно хоть что-то есть, то простит и вернётся. Девчонки – они такие. Просто дай ей время и не бегай за ней.

— Отвали. Ты что, блин, коуч по отношениям?

— Нет, но…. Знаешь, что она мне сказала? Что я молочный шоколад, а ты горький. Меня любят всё, а ты для ценителей.

— И что это значит?

Глянув на него, кладу телефон на стол, и запиваю безысходность сладкой газировкой.

— Что любит она тебя – вот что! Поэтому, просто дай ей время переварить твои слова, взвесить плюсы и минусы.

Может, он и прав…

— А если станет ещё хуже?

— Ну… значит, не судьба… а если судьба, то… короче, не верю во всё это, но думаю, всё к лучшему, – он протирает стол. – Давай отнесём.

Я встаю и берусь за углы, он тоже, поднимаем и уносим стол на кухню.

— Как ты пережил, когда Наташка уехала? – вспоминаю его первую любовь, из-за которой меня знатно отмудохали.

— Молча. Просто загрузился по полной. Тренировки, уроки и твоя ненависть постепенно на себя перетянули мои мысли.

— Ясно…

Мы опускаем стол на место, но мысли о Жене меня не отпускают. Плачет, наверное, до сих пор, и меня ненавидит.

— Ты, кстати, будешь звонить Тихонову?

— Не знаю… ещё не думал.

Расставляю стулья и сажусь на один. Опустив локти на стол, я хватаюсь за голову. Хочется выть, но не могу при Иванове.

— Тортик? – Леха изображает подобие улыбки.

— Давай! Если быть стрëмным, то по всем фронтам.

Он открывает холодильник и вынимает большой шоколадный торт, ставит его на стол.

— Подожди… – Иванов ищет что-то на столешнице гарнитура среди расставленной грязной посуды. – Свечку надо задуть.

Усмехаюсь. Моя свечка уже потухла.

Он втыкает в торт две цифры: единицу и восемь, но наоборот, и получается не восемнадцать, а восемьдесят один, и поджигает.

— Вот и стал ты старым, – Лёха смеётся, – уже восемьдесят один год топчешь эту планету. Теперь тебе можно всё – главное, не спалиться.

Мой ответный смех прорывается сквозь отчаяние:

— Какой ты всë-таки придурок, Иванов!

— Да. Без клоунов мир был бы скучным, прямо как ты, Барсук.

Иванов придвигает торт ко мне ближе. У меня только одно желание – чтобы Женька меня простила. Подумав о ней, я задуваю свечи.

— С днём рождения, бро!

— Спасибо.

Мы не стали резать торт на куски, а как в детстве, берëм столовые ложки и кромсаем его со всех сторон. Так кажется вкуснее.

— Тихонов прав, – Иванов бубнит с полным ртом, а я слушаю вполуха. – Не упускай возможность. Я всё равно в конце следующего года брошу. Хватит мне этих кубков: отцу я всё доказал, тебе, кажется, тоже… . И себе. И вообще – я пацепист!

— Кто? – Я чуть не подавился.

— Пацепист… ну те, кто за мир во всём мире.

— Пацифист, может?

— Может. В общем, не моё это всë. Хочу как Тихонов – ходить в галстуке и в пиджаке с белой рубашкой, а такие как ты, отмороженные на всю башку, чтоб меня охраняли. А я буду важным, и решать проблемы через рот.

— Звучит странно, – смеюсь над ним своим полным ртом.