Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 57 – Верона Виера

А после мы разъехались с Барсуком, как колеса дрезины по рельсам. Он думает, что я его предал, не оставшись отдуваться вместе с ним, дурак. Я помощь привёл – разве это предательство?

Теперь движемся рядом, но параллельно.

Шерше ля фам!

Гусев, кстати, после окончания школы вместо армии попал за решётку, и вроде недавно вышел. По слухам, он примкнул к какой-то банде, но на нашем районе я давно его не видел.

* * *

Смотрю в книгу, читаю параграф уже, кажется, в десятый раз, а в голове как было пусто, так и осталось. Все мысли о Морошке. Красивая она, зараза. Если бы не скромничала, уже давно стояла бы очередь до третьего этажа из таких как Барсуков, Гусев, и прочей, с помутневшим от её красоты рассудком, живности.

Я пока держусь.

Залип, но не настолько, чтобы спрашивать, кто последний. Хотя ревность, дзынь-дзынь – первый звоночек, что я одну ногу опустил на ступеньку.

Беру телефон и открываю мессенджер, увеличиваю профиль Морошки. Чёрт, я опять отвлекаюсь. Как называется такое отклонение, когда ни о ком другом не можешь думать? Гиперфиксация?

Но всё равно Барсук молодец, что подарил ей современный телефон. Пятёрка тебе Макс от меня, хотя, наверное, для себя старался.

Морошка звонит.

Блин. Почуяла, что ли?

Все девчонки инопланетянки – это не опровергнуть.

Принимаю вызов и молчу.

— Алло? – по телефону голос Жени немного другой: тонкий и вкрадчивый, окутывает тело шелковым полотном.

— Алло. – Отвечаю сухо, без всяких шуток.

— Иванов, это точно ты?

— Смотря куда звонишь? Если мне, то я.

— Тебе. Просто ты не язвишь и не шутишь. Начала сомневаться, что говорю с тобой, а не случайно набрала приёмную Кремля.

— Быть шутом – это моя подработка, а сегодня воскресенье, выходной. Я тебя внимательно слушаю.

Она недолго молчит, но после спрашивает:

— Я сейчас не понимаю, ты злишься или не злишься?

Хм… переживает что ли?

— На что?

Делаю вид, что совсем не понимаю, о чем она. Знаю, что речь о поцелуе.

— На вчерашнее.

— А… это. Нет. Должно же Барсуку хоть иногда фартить, – усмехаюсь. – Но всё равно не засчитано. Поэтому с тебя по-прежнему поцелуй, и уточняю, делаю акцент, обвожу красным маркером… поцелуй со мной и только со мной.

Она протяжно выдыхает и молчит, дышит в трубку, как телефонная маньячка.

— Иначе, как ты поймёшь, что мой поцелуй намного круче Барсука? А Барсуки, кстати, сильно слюнявые или наоборот? У них язык шершавый или склизкий, как червяк. У него воняет изо рта? Это я так… вопрос юного натуралиста.

Отвожу трубку от лица, чтобы она не слышала, что ржу как гиена.

— Сам поцелуй барсука, и узнаешь, – недовольно протягивает Женя. – А если ты о Максе, то он целуется, как… как… – она зависает на несколько секунд, – как Аполлон. Божественно!

Усмехаюсь.

— Как ты можешь сравнивать, если до этого ни с кем не целовалась?

— Целовалась!

— Врëшь, – улыбаюсь. – Помидоры не считаются.

— Дурак!

— Все влюблëнные – дураки.

Замолкаю, ляпнув лишнего. Женя тоже, прямо слышу, как стрекочат в ее голове сверчки.

— Долг я не спишу, даже не надейся. Но давить не буду. Сама поцелуешь, когда захочешь. Я терпеливый.

— Если я тебя и поцелую, то только в лоб на прощание.

Смеюсь:

— Штош. Придëтся скоропостижно скончаться.

— Иванов, ты совсем ненормальный – говорить такие вещи?

— Хочешь постучу по дереву? – капец, она наивная.