Книга Тринадцатый. Мой любимый номер, страница 73 – Верона Виера

— Суп с котом!

Невесело усмехаюсь. Он всегда так отвечал мне в детстве.

— Если бы не наши тёрки, то где был бы я, и где был бы ты? Так и лазили бы с тобой по гаражам, искали камыш да стекляшки. Сорян, Макс, реально! Я вообще не догонял, какое дерьмо в твоей жизни творится.

Он долго молчит, смотрит, сверяет показания мои со своими, а потом выдает спокойным голосом:

— Узнай у Тихоновой, что за конопатый, которого она к Женьке послала, и я тогда тебя прощу. Постараюсь.

— Подожди, ты о чём? Лерон сказала, что никого не посылала. Это сто проц.

— Ну, значит, ты тупой настолько, что тебя легко обмануть – просто, как грудь показать… или чем она там тебя зацепила? А я Женьке верю, и если она говорит, что это Тихонова, то так и есть. Так узнаешь или как? Женькина жизнь летит под откос, и ты, вроде как, к этому причастен. Не, могу я, конечно, но я не буду с Леркой нежно.

— Узнаю. Сам.

Барсук соглашается, кивает и разворачивается к двери, ждёт, когда открою. Выпускаю его, и только закрыв за ним дверь, расслабленно выдыхаю.

Охренеть поговорили!

Кровь до сих пор пульсирует в висках и от наших криков ужасно трещит голова.

* * *

Прежде, чем отправиться к Лерке, я ей звоню – узнать дома ли, одна или нет? Дома, одна. В трубку она пыталась давить на жалость, всхлипывала через слово. Я сухо кинул ей «жди, сейчас приду».

Открыв дверь, Лерон запускает меня в квартиру и кидается в объятия, обнимает и стонет, как раненая. Хотя она, и правда, раненая: распухший нос, отёки возле, синяки под глазами.

Я стою, опустив руки по швам, её не касаюсь и жду, когда успокоится.

— Я же просил тебя её не трогать, – цежу сквозь зубы.

Она внезапно перестаёт стонать и отстраняется от меня, смотрит в глаза своими влажными, припухшими. Растерянно.

— Алло, Лёш! Ты случайно не ослеп? – хмыкает. – Посмотри на моё лицо, что ты видишь?

— Вижу, что на Хэллоуин тебе не нужен грим.

Она явно не ожидала такого ответа, застыв, стоит словно в темноте. Всматривается в меня, будто я прозрачный.

— Это опять твои приколы, да? Я пострадавшая, Лёш, а не она! Это я стою перед тобой с опухшим носом.

Она щёлкает передо мной пальцами, привлекая внимание.

— Не гнобила бы никого – ничего бы не было. Я просил!

— Я, по-твоему, должна спокойно смотреть, как ты к ней ласты склеишь, как она пялится на тебя?

— Что за драма, опять, Лерон? Я ничего тебе не обещал, чего ты там себе напридумывала? И с ней потому, что с Барсуком поспорил, а теперь ты всё испортила. Теперь расход с тобой – у нас с ней всё по-настоящему. Ясно?

— А как же я? Я всё? – она не верит моим словам, мечется взглядом по моему лицу.

— Что всё, Лер? Если встречи раз в неделю у меня на хате – это всё,то это всё – всё!Всё кончено. Об учебе думай, а не как отомстить.

— А если я скажу, что я люблю тебя, с седьмого класса, м?

Пипец, влип.

— Лер. Не надо, – устало выдыхаю и, проведя ладонями, снимаю напряжение с лица. – И мести не надо. Это пройдёт. Ты встретишь того самого – единственного и неповторимого.

Она нервно смеется сквозь проступившие слезы, а потом оставляет улыбку на лице. Не обычную, а коварную:

— А знаешь, Иванов, пошел ты к чёрту! – она щерится на меня. – У меня уже есть такой! Ден готов ради меня на всё. Ради меня и отца. И если надо – кому надо и лицо поправит. И тогда я посмотрю, как она будет тебе нравится, со шрамами на морде.