Книга Инвентаризация чувств, страница 15 – Анастасия Рафаенко

Слово «сексуальность» в дешевой кофейне, между подгоревшим молоком и пустыми столиками, звучит так чуждо, что меня пробирает холодом.

— Достаточно, — говорю я.

Но голос тихий. Не приказ. Просьба. Он слышит это и, конечно, не останавливается.

— Вы когда последний раз смотрели на себя в зеркало не между делом?

Я думаю. Вчера ночью, после крыши? Нет, это было мельком. Сегодня утром? Тоже мельком. По-настоящему — не помню.

— Вот, — говорит он, хотя я не ответила. — Ваша основная проблема в том, что вы относитесь к себе как к учетной единице. Есть функции: работа, помощь родителям, быт. Все. Женщина в этой системе числится как забалансовый счет. Формально существует, фактически не учитывается.

Я сжимаю кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони, а костяшки белеют.

— Вы меня не знаете.

— Знаю достаточно для первого приближения.

— Нет, — возражаю я. — Вы видите одежду, волосы, руки и делаете вид, что это вся я.

Кирилл впервые чуть откидывается назад.

— Хорошо, — перебивает Кирилл. — Возражение принимается. Тогда скажите сами: кто вы, кроме главного бухгалтера и хорошей дочери?

Вопрос повисает между нами.

Простой. Неприлично простой.

Кто я?

Я открываю рот. И тут же закрываю.

В голове пусто. Не потому что нечего сказать — потому что все доступные слова действительно из чужих ролей: бухгалтер, дочь, сотрудник, плательщик, ответственная, надежная, удобная.

Кирилл смотрит внимательно. Уже не с насмешкой, почти с интересом.

— Вот об этом я и говорю, — произносит Кирилл тише. — Вы хотите отношений, но даже себя предъявить не можете. Не потому что вы пустая, а потому что вас так долго учили быть полезной, что все неполезное вы списали.

Эти слова попадают точнее, чем предыдущие. Я делаю глоток чая. Он обжигает язык и горчит пакетиком.

— Вы жесткий человек, — говорю я.

— Да.

— Гордитесь?

Он усмехается. Но усмешка выходит кривой.

— Раньше гордился. Сейчас скорее пользуюсь тем, что осталось. Три брака, знаете ли, плохо влияют на веру в нежность.

Вот он. Не только сканер, а человек с трещиной. Я неожиданно смотрю на его запонки. Он снова их поправляет. Дорогие. Старомодные. Слишком нарядные для «Бублика».

— Подарок? — спрашиваю.

Он замирает.

— Что?

— Запонки. Вы все время их трогаете.

На секунду в его лице мелькает раздражение. Не сильное, но настоящее. Я попала.

— Подарок из давнего прошлого, — говорит он после паузы.

— И вы все еще носите?

— Качественная вещь.

— Или память.

Он смотрит на меня дольше обычного.

— Осторожно, Кира. Вам еще рано отвечать анализом на анализ.

— Зато приятно попробовать.

Он неожиданно коротко смеется. Почти живо. И тут же снова собирается.

— Хорошо. Вернемся к вам. Я не говорю, что вы безнадежны. Наоборот. Где-то там, под всем этим, есть женщина. Но вы ее давно закопали. Может, аккуратно. Может, из страха. Но закопали.

Слово «женщина» отзывается внутри болью. Не романтической, не красивой. Как синяк, на который нажали.

— А вы, значит, знаете, где она? — спрашиваю. — Три брака дают право выдавать такие заключения?

— Три брака дают право не верить в красивые упаковки, — отвечает Кирилл. — И видеть, когда человек вообще без упаковки. Вы даже не пытаетесь себя продать, Кира. Вы заранее уверены, что товар бракованный.

Я встаю. Стул скрипит. Школьницы за соседним столиком оборачиваются.