Книга Инвентаризация чувств, страница 58 – Анастасия Рафаенко

Я смотрю на экран и чувствую странное тепло в груди — не сильное, не опасное, просто узнавание.

Пишу: «Мы уже встречались. Набережная. Три дня назад».

Ответ: «Я знаю. Поэтому и написал».

Пауза.

«Я нарисовал вас. Хотите посмотреть?»

Я держу телефон. Внутренний голос сразу предлагает осторожность: «Не надо. Художники — странные. Вдруг это способ затащить в постель. Вдруг он такой же как Владлен, только с кистями».

Другой голос, тот, что стоял ночью у зеркала и рассматривал глаза, кричит: «Хочу!».

Я пишу: «Хочу:)».

Галерея называется «Шестой этаж», хотя находится на втором. Это смешит меня заранее и почему-то располагает. Здание бывшего заводского корпуса, переделанное под творческое пространство: кирпичные стены, большие окна, облупленные лестничные пролеты, запах краски, старого дерева, кофе из соседней мастерской и пыли, которую не смогла победить новая жизнь. В зале немного людей. Кто-то стоит у картины долго, кто-то ходит быстро, будто боится задержаться и что-то почувствовать. На стенах пейзажи: реки, поля, городские улицы в странном свете. Свет у Романа вообще отдельный персонаж — он лежит на крышах, дрожит в воде, цепляется за провода.

Роман встречает меня у входа. Он стоит, прислонившись плечом к кирпичной стене, и вживую выглядит точно так же, как на набережной и на фотографиях. В наше время это огромная редкость: обычно люди в приложениях выглядят многообещающе, но при встрече оказывается, что это всего лишь многообещающий анонс. Роман ничего не обещает. Он просто есть. Рубашка с закатанными до локтей рукавами, на предплечье отчетливо видна вена, под ногтем большого пальца въелась темная краска. Через плечо перекинута потертая холщовая сумка. Рыжеватые волосы слегка растрепаны — так бывает, когда человек пятерней зачесывает их назад, забывая посмотреться в зеркало.

Я подхожу ближе, он отрывает взгляд от пола и смотрит на меня. Внимательно, сверху вниз, задерживаясь на распущенных волосах и новой блузке.

— Пришли, — говорит Роман, улыбаясь краешком губ.

В его голосе нет удивления. Скорее, тихое, глубокое удовлетворение, как будто одна важная линия на холсте наконец совпала с другой.

— Пришла, — отзываюсь я. И вдруг, повинуясь какому-то новому, незнакомому порыву, склоняю голову набок и добавляю: — Надеюсь, я не отвлекаю вас от чего-то эпохального?

Рома не протягивает руку и не пытается нарушить дистанцию дежурным поцелуем в щеку. Просто мягко кивает в сторону освещенного зала.

— Эпохальное подождет. Пойдемте.

Мы идем вдоль стен. Наши плечи иногда оказываются совсем близко друг к другу, и я улавливаю едва заметный запах льняного масла и мужского парфюма с нотами кедра. Роман не работает экскурсоводом, он не принимает позу творца и не вещает с придыханием: «А здесь я хотел передать экзистенциальную тоску…» — просто идет рядом. Если я останавливаюсь, останавливается и он. Лишь изредка Роман вставляет короткие живые ремарки: «Это писал утром, ужасно замерз», «Тут ветер с реки сбил мольберт, краска легла комками».

Я замираю перед одной из картин. Поле и небо. Вроде бы ничего особенного: просто линия горизонта, ковыль и тяжелые сизые облака. Но воздуха там столько, что мне рефлекторно хочется вдохнуть поглубже.

— Как вы это делаете? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от холста.