Книга Инвентаризация чувств, страница 75 – Анастасия Рафаенко

Сажусь на пол у окна и жду, пока это пройдет. Проходит не сразу.

Свобода сначала очень похожа на плохую дочь.

Минут через десять дыхание становится ровнее. Руки еще холодные. Телефон молчит. Мама не перезванивает. Мир не рушится.

Внутри нет победы и облегчения полного нет. Скорее ощущение закрытого периода: все посчитано, документы подшиты, остаток перенесен. Больно, потому что закрытие всегда немного больно, но чисто.

Свобода — это не отсутствие связей. Это когда связи выбраны, а не навязаны.

* * *

Вечером разбираю сумки. Я не делала этого очень давно, теперь достаю все из нескольких сумок и раскладываю на кровати. Это тоже инвентаризация. Чек из «Бублика». Чай — 120 рублей. Я смотрю на сумму и вспоминаю Кирилла с калькулятором, его потертые запонки, тесный пиджак, жестокие слова, точный удар. Кладу чек в мусор. Правда, сказанная человеком, не делает этого человека тем по кому нужно хранить воспоминания.

Визитка Кирилла лежит в боковом кармане, он дал ее в конце — почти бросил на стол: «Если захотите продолжить разговор». Я тогда подняла, сама не знаю зачем, теперь же рву пополам, потом еще раз. В мусор.

Программка с выставки Романа. Маленькая, сложенная вчетверо. На обложке его фамилия. Я провожу пальцем по буквам. Потом нахожу свернутый рисунок — тот самый, который сняла со стены после непринятых звонков и убрала в сумку, чтобы не видеть. Разворачиваю. Женщина в профиль на набережной. Смотрит на воду, с историей на лице. Не красивая, настоящая. Смотрю долго. Роман не плохой человек, даже скорее хороший. Просто я не была готова к хорошему так, чтобы не хвататься за него обеими руками. Может, когда-нибудь буду. Может, нет. Сейчас рисунок — слишком живой, чтобы висеть над аквариумом, и слишком важный, чтобы выбросить.

Складываю обратно. Открываю прикроватный ящик — тот, где хранятся вещи без категории: старые открытки, запасные ключи, гарантийные талоны, которые я зачем-то берегу дольше техники. Кладу рисунок туда. В кармане другой сумки нахожу обертку от «Аленки». Края помялись, девочка на обложке все равно смотрит доверчиво. Зинаида Павловна — единственный человек, который в мой день рождения не обязан был помнить, но помнил.

Я кладу обертку рядом с рисунком. Набросок человека, который увидел и обертка от шоколадки женщины, которая вспомнила. Закрываю ящик.

Потом достаю заявление, оно лежит в папке с личными документами. Я написала его в один из первых дней отпуска, когда злость на завод и на четыре года без отдыха была свежей. «Прошу уволить меня с занимаемой должности главного бухгалтера…»

Сижу на кровати и читаю. Работа — не враг. Завод — не тюрьма. Я умею то, что делаю, хорошо умею. Цифры честные. Системы мне понятны. В отчетах есть логика, и эта логика не виновата в том, что я когда-то позволила работе занять место жизни.

Кирилл сказал: «Вы не женщина, вы функция». Тогда это было правдой, потому что я была только работой, только родительским кошельком, только удобной единицей.

Но теперь работа — одна часть, не вся я. Уходить сейчас значило бы перепутать свободу с побегом, а я больше не хочу убегать автоматически. Я остаюсь, но уже не как раньше. Со счетом «На себя». С новыми вещами на завтра. С серьгами. С умением говорить «нет» и «перезвоню». С телом, которое больше не запретная зона. С рисунком в ящике и оберткой от шоколадки рядом.