Книга Я влюбилась не в того отца, страница 26 – Ауриния Лавр

— А ты не видела этих фото? — холодно парировала Лера. — Или предпочитаешь не видеть? Опять, Алиса? После Никиты? «Ты слишком доверчивая» — помнишь эти слова?

Ее удар был ниже пояса и точен. Я замерла, чувствуя, как по щекам текут горячие, горькие слезы. Слезы стыда. Слезы осознания того, что она, скорее всего, права. И что я снова, как последняя дура, повелась на красивую сказку.

— Уйди, — прошептала я, отвернувшись к окну.

— Алис…

— УЙДИ!

Хлопок двери прозвучал как выстрел. Я осталась одна в тишине, которая гудела от ее слов. Я подошла к ноутбуку, все еще открытому на той злосчастной странице. Я смотрела на улыбающееся лицо Артема на фото. На его руку, лежащую на плече Ирины. На подпись «Моя семья».

Я закрыла ноутбук с такой силой, что затрещала крышка. Я не хотела этого видеть. Не хотела верить. Потому что если поверю — рухнет все. Останется только пустота и горькое послевкусие очередного предательства.

Я решила не делать ничего. Просто ждать. Может, найдется объяснение. Может, Лера что-то не так поняла. Может… Может, я просто хочу, чтобы он оказался тем, кем я его придумала.

А сообщение от Ирины я удалила. С глаз долой. Я не была готова к этой правде. Еще нет.

Декабрь набирал силу, заковывая город в легкий ледяной панцирь. В саду царила предновогодняя лихорадка: мы со Светой вырезали снежинки размером с колесо, разучивали с детьми хоровод у елки, и воздух постоянно пах мандаринами и клеем. В этой суете было легко забыться. Забыть о фотографиях, которые нашла Лера. Забыть о звонке Ирины. Забыть о том, что где-то там, за стенами сада, моя жизнь, возможно, снова катится под откос из-за моего же неумения выбирать мужчин.

Я старалась не думать. Просто работала. И улыбалась Артему по утрам, когда он приносил кофе. Его улыбка была все такой же теплой, его прикосновения — такими же нежными. «Он не может так искусно лгать», — убеждала я себя, отгоняя тень сомнения. «Лера что-то не так поняла. Фото — это просто фото».

В разгар репетиции утренника, дети в костюмах зайчиков и снежинок носились по залу, а Тима, наш самый энергичный «зайчик», вдруг притих у стены. Он сидел на корточках, обхватив колени, и был непривычно бледен.

— Тимофей, что с тобой? — я присела рядом, касаясь его лба. Кожа горела.

Он лишь бессильно мотнул головой. Термометр показал 38.6.

Все остальное мгновенно перестало иметь значение. Я увела его в медицинский уголок, уложила, накрыла пледом и, с холодным комом тревоги в горле, набрала номер Ивана.

Он ответил почти мгновенно.

— Алло.

— Иван Александрович, это Алиса. У Тимофея высокая температура. Тридцать восемь и шесть.

В трубке наступила мертвая тишина, а потом я услышала резкий звук — будто что-то упало, и быстрые шаги.

— Я еду. — Голос был сдавленным, без эмоций. Он бросил трубку.

Он приехал за восемь минут. Я знала, потому что смотрела на часы, пытаясь успокоить горящего Тиму. Дверь в раздевалку распахнулась с такой силой, что с полки свалилась коробка с варежками. В проеме стоял Иван. Без пальто, в рубашке с закатанными до локтей рукавами, с лицом, посеревшим от напряжения. Его глаза, черные и острые, метнулись по комнате, нашли меня.

— Где он? — выдохнул он, и в этом выдохе было столько сдавленной паники, что у меня сжалось сердце.