Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 18 – Ольга ХЕ

Аяме пришла с отцом. Это было — необходимо: одна, без сопровождения, она была бы уязвима для пересудов. С отцом — она была дочерью дома, исполняющей долг. Тачибана Кэндзи выглядел лучше, чем четыре дня назад: выспался, побрился, надел парадное тёмно-зелёное. Спина — прямая. Подбородок — высоко. Бедность дома Тачибана была секретом, который знали все, но который все делали вид, что не знают. Этикет — милосердная ложь.

Зал приёмов Хосокава был просторным — светлое дерево, высокие потолки, раздвижные стены, открытые в сад. Февральский холод смягчался жаровнями, расставленными вдоль стен, и тёплым саке, которое разносили слуги в одинаковых серых кимоно. Гостей — больше, чем на вечере поэзии: пятьдесят, может шестьдесят. Шум голосов, смех, звон фарфора.

Аяме сканировала зал — привычно, автоматически, как дышала. Лица. Позиции. Кто с кем стоит, кто от кого отвернулся, кто смотрит и куда.

Кацуро — не было. Она проверила дважды и подавила укол разочарования. Не каждый приём, не каждый вечер. Терпение. У неё было время — до весны. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, если играть точно.

Зато Фудзивара — были. Оба.

Тадамаса Фудзивара стоял у дальней стены — в кругу из четырёх или пяти мужчин, которые слушали его с выражением почтительного внимания. Высокий — выше большинства присутствующих, с узким, породистым лицом и глазами, которые Аяме в третьем круге мысленно сравнила с глазами ястреба: золотисто-карие, неподвижные, видящие всё и не выдающие ничего. Красивый — той холодной, отстранённой красотой, которая не согревает, а замораживает. В пятьдесят лет он выглядел на сорок, двигался на тридцать, думал — на сто.

Река Камогава в феврале была чёрной.

Не тёмной — именно чёрной: густой, непрозрачной, поглощающей лунный свет вместо того, чтобы его отражать. Она текла медленно, тяжело, как расплавленное стекло, и её берега — пологие, поросшие сухой зимней травой — казались краями мира. За рекой — огни далёких кварталов, дрожащие, как упавшие звёзды. До реки — тишина, холод и пустота, в которой можно было дышать.

Аяме стояла на берегу и считала вдохи.

Она знала, что он придёт. Знала — не из предчувствия, не из надежды. Из опыта. Пять жизней наблюдений дали ей карту его привычек, подробную, как военная схема: каждый маршрут, каждое любимое место, каждый час, который он проводил вдали от двора, вдали от обязательств, вдали от всех. Кацуро Минамото приходил к реке — сюда, на этот пологий берег у моста Сандзё — в ночи, когда Совет заседал допоздна. Всегда. В каждом круге. Один, без свиты, без охраны, в простом тёмном кимоно, которое делало его похожим на ронина или торговца — на кого угодно, только не на главу сильнейшего дома империи.

Ему нужна была тишина. Аяме понимала это лучше, чем ему бы хотелось знать.

Совет заседал сегодня — она проверила через Хану, через Кадзуко, через тонкую сеть связей, которую плела последние дни. Заседание тяжёлое: вопрос северных гарнизонов, перераспределение военных ресурсов. Кацуро будет говорить — много, жёстко, против Фудзивара. Вернётся — уставший, злой, с тем особенным напряжением в плечах, которое она научилась видеть даже через тяжёлую ткань.

И придёт сюда.

Она пришла раньше. За час. Стояла на берегу — в тёмно-лиловом кимоно поверх стёганного дзюбана, с шалью на плечах, с распущенными волосами, которые ветер трепал и путал. Холод кусал щёки, забирался под ткань, ледяными пальцами гладил шею — но Аяме не уходила. Ждала. Терпеливо, неподвижно, как ждёт цапля у воды — зная, что рыба придёт. Зная — точно.