Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 39 – Ольга ХЕ

Четвёртый круг. Ёширо.

Память — не вспыхнула. Не обожгла. Пришла — медленно, тяжело, как приходит прилив: неостановимо, но без насилия. Просто — заполнила. Просто — была.

Его руки — на её лице. Большие, горячие, пахнущие кожей и лошадьми. «Я не дам тебя в обиду. Слышишь? Никому. Никогда.» Голос — хриплый от чувства, от той избыточности, которая была его главной чертой: слишком много всего, слишком быстро, слишком яростно. Любил — как воевал: всем телом, без оглядки, без тактики.

Его смех — громкий, заразительный, на весь дом. Его злость — такая же громкая, такая же избыточная. Его клятвы — щедрые, горячие, данные так легко, словно слова ничего не стоили, словно обещание — это дыхание, которого всегда достаточно.

Его отсутствие — в тот день. Весенний. Последний. Когда лепестки сакуры засыпали дорожки, и нож вошёл под ребро, и она упала — в пустом дворе, в пустом саду, потому что Ёширо — уехал. Утром. На заставу. «Вернусь через три дня, подожди.» Не вернулся. Не три дня — а никогда. Потому что ждать было некому.

Он не виноват. Он не знал. Он не мог знать. Но его — не было. И это — единственное, что имеет значение.

Аяме смотрела на него — через зал, через толпу, через пропасть одной жизни — и ждала. Чего-то. Боли. Тоски. Гнева. Хотя бы — сожаления. Хотя бы — тени того, что было: того жара, той нежности, того отчаянного «люблю», которое она шептала в его плечо тёмными ночами четвёртого круга.

Ничего. Тишина. Пустая комната, в которой когда-то стояла мебель — а теперь только пыль и следы на полу: здесь — кровать, здесь — стол, здесь — жизнь. Была. Вынесена. Пространство — освобождено. Для чего — она не знала. Но — пусто. Совершенно, бесповоротно, окончательно — пусто.

Ёширо прошёл мимо — в десяти шагах, не взглянув на неё, не заметив. Рассмеялся — чему-то, что сказал его спутник. Смех — тот самый, громкий, щедрый, на весь зал. Аяме слышала этот смех — и не чувствовала ничего, кроме усталости. Тяжёлой, костной, той, что копится не за одну жизнь — за пять. Усталости от того, что люди не меняются. Что Ёширо — в каждом круге, в каждой жизни — одинаков: горячий, щедрый, ненадёжный. Не по злобе. По природе. Как огонь — не по злобе сжигает, а потому что огонь.

Я любила тебя, подумала Аяме. Без горечи. Без нежности. С той констатирующей ясностью, с которой смотрят на выцветшую картину: было — красиво. Было — живо. Теперь — память. Краска — осыпалась. Холст — потемнел. Рама — рассохлась.

Я любила тебя, и ты любил меня, и это ничего не изменило. Не спасло. Не защитило. Ты обещал — и уехал. Нож вошёл — и тебя не было. Не потому что предал — потому что так устроен. Потому что любовь — для тебя — это костёр: горит ярко, но отвернулся — и погас. Не со зла. Просто — отвернулся.

Она отпила вино. Сливовое. Сладкое. Холодное — приятно, на контрасте с теплом зала. Ёширо — удалялся, терялся в толпе, становился — спиной, затылком, силуэтом среди десятков других силуэтов. Незнакомец. В этом круге — незнакомец. И — если Аяме решит правильно — останется им.

Она повернула голову.

И — встретила взгляд.

Кацуро стоял у северной стены — в пятнадцати шагах, среди военных, с чашкой в руке, с лицом, повёрнутым — к ней. Не к собеседникам. Не к залу. К ней. Смотрел — и Аяме не знала, как долго. Секунду? Минуту? Всё время, пока она смотрела на Ёширо?