Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 43 – Ольга ХЕ

Тогда — не люби. Просто — не люби. Отступи. Сейчас, пока можно, пока один поцелуй — только один — и можно сказать: ошибка, ночь, вино, не повторится. Вернись к плану. Он — инструмент. Защита. Щит между тобой и ножом. Не — человек. Не — его руки. Не — «Аяме».

Аяме стояла в коридоре — с ладонью на стене, с закрытыми глазами, с дыханием, которое не слушалось. И — пыталась. Пыталась — вернуть стену. Кирпич за кирпичом. Подозрение — вот: он всегда рядом. Страх — вот: весна близко. Расчёт — вот: ты здесь ради выживания, не ради поцелуев на веранде. Логика — вот: пять жизней, и ни одна не закончилась хорошо. Что — изменится в шестой? Что — ты знаешь такого, чего не знала раньше? Ничего. Ничего нового. Только — поцелуй. Только — его имя его голосом. Только — тепло.

Стена — не строилась. Раствор не схватывался. Кирпичи — разваливались, рассыпались, падали — потому что между ними — его дыхание, горячее, рваное, у её губ. Потому что — фундамент треснул. Там, внизу, в основании — трещина. С конюшен. С первого чая. С «если хотите — просто Кацуро». Трещина — и поцелуй разбил по ней, как молот по стеклу.

Утро началось с рук Ханы — и с её слёз.

Аяме стояла в центре комнаты, в одном нижнем кимоно, босая на холодном дереве пола, а Хана — кружила вокруг неё, расправляя ткани, раскладывая слои, и плакала. Тихо, беззвучно, как умела только она — слёзы текли по щекам, не искажая лица, не мешая рукам. Пальцы — точные, уверенные, ни одной ошибки, ни одного лишнего движения. Только — мокрые дорожки на скулах. Только — лёгкое подрагивание подбородка, когда она думала, что Аяме не видит.

— Хана, — сказала Аяме. Мягко. Тем голосом, который был — не для служанки, а для человека, прожившего рядом дольше, чем кто-либо, пусть и не помнящего об этом. Хана служила ей в этом круге три года — но Аяме помнила четыре Ханы из четырёх предыдущих жизней: всегда — рядом, всегда — преданная, всегда — одна и та же. — Ты испортишь мне воротник.

— Не испорчу, — прошептала Хана. Шмыгнула носом. Расправила очередной слой — белоснежный, тяжёлый, струящийся, как вода. — Просто... вы такая красивая, госпожа. Такая...

Не договорила. Покачала головой. Вернулась к работе.

Свадебное кимоно лежало отдельно — на подставке, развёрнутое, ожидающее. Белое. Ослепительно, невозможно белое — цвет чистоты, цвет начала, цвет снега, который ляжет и растает, и под ним — зелень, жизнь, весна. Шёлк — тяжёлый, плотный, с тем матовым блеском, который бывает только у очень дорогих тканей: не кричит о цене, но и не скрывает. По подолу — вышивка: журавли. Серебряные, с золотыми глазами, летящие — вверх, вверх, к невидимому небу. Герб Минамото — но не грубый, не заявляющий: тонкий, вплетённый в узор крыльев, в изгибы перьев, — так, что нужно присмотреться, чтобы увидеть. Кто-то — мастер, портной, вышивальщица — потратил на это кимоно месяцы. Каждый стежок — ровный, крошечный, идеальный. Каждое перо — отдельный мир.

Аяме смотрела на него — на эту белую тяжесть с серебряными птицами — и думала: в третьем круге я выходила за Хосокаву. В синем. С хризантемами. Быстрая свадьба — почти тайная, без гостей, без отца, без Ханы. Без любви. Без — ничего. Только страх и расчёт.

В четвёртом — собиралась за Ёширо. Не успела. Весна пришла раньше.