Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 45 – Ольга ХЕ

— С каким войском, отец? — Аяме улыбнулась. Сквозь ком в горле.

— С каким есть, — ответил он. Без тени улыбки. Серьёзно. Абсолютно.

Храм — малый, при поместье Минамото, но украшенный к церемонии: белые ленты на столбах, фонари с гербами обоих домов, ветви сосны и бамбука — зимняя зелень, обещание стойкости. Гостей — немного: дюжина, может быть, полторы. Ближний круг. Без пышности, без толпы, без дворцовой показухи. Кацуро — не хотел парада. Аяме — не возражала. Интимность — лучше зрелища. Меньше глаз. Меньше масок. Меньше — необходимости притворяться.

Комната — приготовлена. Футон — расстелен: широкий, белый, с вышитыми журавлями на покрывале (журавли — везде; она уже — Минамото; даже постель — помечена). Фонарь — один, приглушённый, в углу, дающий свет цвета тёплого мёда: достаточно, чтобы видеть, недостаточно, чтобы прятаться было бессмысленно. Ароматические палочки — сандал, едва уловимый, на грани восприятия. Хана — раздвинула ширмы и ушла, коснувшись руки Аяме на прощание: быстро, как случайно, но крепко.

Аяме стояла — в ночном кимоно, тонком, белом (снова — белое; день невесты — бесконечно белый), с распущенными волосами, с вымытым лицом — без пудры, без краски, без фарфоровой маски. Настоящая. Голая — не телом, но лицом. И — ждала.

Пять жизней, думала она. Пять тел. Ёширо — в четвёртом круге. Хосокава — в третьем. Мальчик из деревни — во втором, тот, чьё имя она уже не помнит, только руки — неловкие, торопливые, мокрые от пота. Она знала — что такое мужское тело. Знала — что такое удовольствие, и боль, и скука, и нежность. Пять жизней опыта — в девятнадцатилетнем теле, которое не знало ничего. Которое — ни разу. Которое — впервые.

Странность — этого. Разрыв — между тем, что знал разум, и тем, что знала кожа. Разум — помнил. Кожа — нет. Это тело — чистое, нетронутое, девятнадцатилетнее — откликалось иначе: острее, ярче, как новый инструмент, ещё не привыкший к руке музыканта. И — страх. Не разума (разум знал: не страшно, не больно, не опасно). Тела. Тело — боялось. Мышцы — напряжены. Дыхание — поверхностное. Сердце — быстрое.

Шаги — за дверью. Лёгкие для такого большого мужчины. Привычка — двигаться бесшумно, привычка воина, привычка человека, который выживал в местах, где шум — смерть. Дверь — отодвинулась. Тихо. Он вошёл.

Кацуро — тоже в ночном: тёмное кимоно, простое, без гербов и вышивки. Волосы — распущены, как тогда, на веранде. Лицо — спокойное. Или — спокойное на первый взгляд. На второй — Аяме видела: напряжение. В челюсти, в линии шеи, в том, как он остановился — у двери, не подходя, давая ей — пространство. Время. Выбор.

Он задвинул дверь. Повернулся — к ней. И — не двигался. Стоял. Смотрел. Глаза — тёмные, в медовом свете фонаря — почти чёрные. И — то, что она видела в храме: то выражение, глубже желания, больше нежности. То, которому не было названия.

— Если хочешь — не сегодня, — сказал он. Тихо. Ровно. Серьёзно. — Нет спешки, Аяме.

Она слышала — что за этими словами. Не равнодушие. Контроль. Тот самый — стальной, генеральский, который держал его на расстоянии недели, месяцы. Он — хотел. Аяме видела: в развороте плеч, в сжатых кулаках, в том, как он стоял — неподвижно, слишком неподвижно. Хотел — и держал себя. Для неё. Чтобы — ей решать.