Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 48 – Ольга ХЕ

Сколько раз ты мог не проснуться, подумала она. Пальцы — дрогнули, потянулись — к шраму на ключице, ближайшему, — и замерли. Не коснулись. Не — ещё. Пока — только смотреть.

Сколько раз — меч мог пройти глубже, стрела — точнее, копьё — левее. И тебя бы — не было. И я бы — не стояла в храме. И эта рука — не лежала бы на моей спине.

И я бы — не знала. Что можно — так. Что утро может быть — таким. Что тишина бывает — тёплой.

Разница — между тенью и мужчиной — была головокружительной. Буквально: у Аяме кружилась голова. От близости, от запаха, от тепла, от невозможности — совместить. Вот — он. Тень у трупа. Последнее лицо. Подозреваемый. Возможный убийца. Человек, которого она боялась пять жизней. И — вот — он же. Спящий. С приоткрытым ртом. С рукой на её пояснице. С ресницами, которые отбрасывают тени. С теплом — от которого хочется не шевелиться, не думать, не считать, а просто — лежать. Быть. Здесь.

Как — одно становится другим?

Как — тень становится человеком?

Как — страх становится...

Она не закончила мысль. Его дыхание — изменилось. Стало — мельче, легче. Пальцы на её пояснице — шевельнулись: дрогнули, сжались, расправились. Ресницы — дрогнули. Лицо — чуть изменилось: не проснулся ещё, но — на грани, на границе между сном и явью, в том зыбком пространстве, где тело уже здесь, а разум — ещё там.

Аяме — не отвернулась. Не закрыла глаза. Не сделала вид, что спит. Осталась — как была: лицом к нему, близко, с этим взглядом, который — она знала — говорил слишком много. Который она не могла, не хотела и не собиралась прятать. Не сегодня. Не — после вчерашнего.

Его глаза — открылись. Не рывком — медленно, по-утреннему тяжело. Тёмные. Сонные. Чуть мутные. И — нашли. Её. Сразу. Как будто — знали, где она будет. Как будто — смотрели на неё и во сне.

Секунда — узнавания. Осознания. Его глаза — прояснились, стали — яснее, и в них — она видела — прошло: всё. Вчерашний день. Храм. Ночь. Она — под ним, над ним, рядом. Звуки. Кожа. Имя — произнесённое в темноту, в её плечо, в её волосы.

И — он улыбнулся.

Не широко. Не ярко. Не — дневной улыбкой (Кацуро Минамото вообще не улыбался днём; его лицо было для этого слишком строгим, слишком привычным к приказам и решениям). Одним уголком рта — левым. И — глазами: морщинки — в уголках, тёплые, короткие, — которых не было секунду назад. Улыбка — редкая, короткая, тихая. Для неё. Только — для неё. Такую улыбку не увидит ни один генерал, ни один советник, ни один воин его армии. Такую — он не умеет при них. Такую — только здесь, в сером утреннем свете, на мятом белом футоне, с её лицом — в ладони от его.

Счастье пахло тушью.

Аяме обнаружила это на третий день — когда Кацуро уехал в ставку до рассвета, и она осталась одна в его кабинете (их кабинете? нет — его; она ещё не привыкла, ещё не осмелилась называть что-либо в этом доме — своим), и её пальцы — сами, без разрешения, без плана — потянулись к стопке документов на его столе.

Привычка. Старая, из третьего круга, когда она жила в доме Хосокавы и по ночам перечитывала переписку мужа, выискивая — угрозу, подсказку, причину. Тогда — это было выживание. Холодный расчёт. Необходимость. Сейчас — она не знала, что это было. Любопытство? Тревога? Или — то странное, жадное, ненасытное желание: знать его. Больше. Глубже. Каждую мелочь, каждую деталь, каждый — жест его ума, оставленный на бумаге.