Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 51 – Ольга ХЕ

Это — не нежность. Это — другое. Горячее. Острее. Голоднее. Это — десять дней рядом, десять ночей в его руках, десять утренних поцелуев и десять вечеров плечом к плечу над бумагами, — и всё это, вместо того чтобы насытить, только распалило. Только — заострило. Она знала теперь — каков он. Знала его вес, его запах, его руки, его рот, его ритм, его — голос в темноте, низкий, ломающийся. Знала — и хотела. Больше. Иначе. Не — осторожно.

Она вошла.

Он — не поднял головы. Увлечён. Кисть — скользила по бумаге, пометка за пометкой, его почерк — резкий, быстрый, уверенный (она любила этот почерк; она любила — всё, что он делал руками; это — было проблемой, потому что осознавать — не хотелось, потому что осознать — значило признать). Аяме подошла — к столу. Тихо. Босые ноги по дереву — беззвучно. Встала — сбоку. Он — периферийным зрением — заметил, поднял глаза на секунду, мазнул взглядом:

— Не спишь? Сейчас закончу, ещё полчаса...

Не закончил.

Потому что Аяме — молча, не говоря ни слова, не прося и не объясняя — села на край его стола. На документы. На карту северных укреплений. Прямо на чернильные линии и его пометки — подол ночного кимоно скользнул вверх, обнажая голени, колени, край бедра. Она села — и посмотрела на него. Сверху вниз. С тем выражением, которое — она знала — он прочитает. Как стратегическую карту. Как — всё.

Он — замер. Кисть — остановилась. Чай — забыт. Глаза — поднялись, медленно, от её босых ступней по голеням, по коленям, по подолу кимоно, по тому, что под ним угадывалось, — выше, по животу, по груди, по шее, — к лицу. К её глазам. И — остались. И — потемнели.

Секунда. Две. Тишина — густая, электрическая, звенящая, как тетива перед выстрелом. Аяме видела: как это происходит. Как в его взгляде — том контролируемом, генеральском, бесконечно выдержанном взгляде — что-то меняется. Сдвигается. Как осторожность, с которой он обращался с ней десять дней (бережно, терпеливо, нежно — как с фарфором, как с чем-то хрупким), — трескается. Как — под ней — проступает другое: тёмное, горячее, жадное. То, что он держал на привязи. То, что она видела — мельком, вспышками, в их ночах, — но что он всегда придерживал, всегда контролировал, всегда упаковывал обратно — в дисциплину, в заботу, в осторожность.

— Полчаса — это долго, — сказала Аяме. Тихо. Ровно. С той спокойной дерзостью, которую давали пять жизней: знание — что смерть страшнее любого мужчины, что нож — больнее любого отказа, что терять — нечего, потому что всё уже потеряно, пять раз, и единственное, что осталось, — брать. То, что хочешь. Пока — можешь. Пока — жива.

Его рука — правая, та, что держала кисть, — разжалась. Кисть — упала на стол, покатилась, оставляя чернильный след на бумаге. Он — не заметил. Не — сейчас. Его глаза — на ней, только на ней, тёмные, расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку.

Он поднялся. Медленно. Из-за стола — но не отодвигая стул, а — вставая в то пространство, которое она оставила: между её коленей. Между — ней. Его руки — легли на стол, по обе стороны от её бёдер. Не касаясь. Ещё. Его лицо — близко, ниже её (она — на столе, он — стоит, разница высоты — головокружительная, непривычная; она — смотрит вниз, он — вверх, и этот ракурс — новый, и от него — что-то внутри сжимается, горячо, остро, невыносимо).