Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 74 – Ольга ХЕ

Доспех, подумала она. Мой — доспех. У него — меч, у него — двенадцать человек и капитан Идэ. У меня — это. Белый шёлк. И — знание.

Хана — помогала одеваться. Молча — сначала. Руки — привычные, ловкие, быстрые — на завязках, на поясе, на складках. Слой за слоем — нижнее кимоно, среднее, верхнее. Пояс — оби — серебристый, широкий, тугой (Аяме попросила — туже обычного; чтобы чувствовать — каждый вдох; чтобы не забывать — дышать). Волосы — вверх. Шпильки — три, серебряные, с подвесками. Белила — на лицо (тонким слоем; она не любила — густо; но сегодня — чуть больше, чем обычно; маска поверх маски). Губы — красным. Одна линия — нижняя. Верхняя — чуть-чуть. Как — рана. Как — мазок кисти. Как — вызов.

И — тогда Хана заплакала.

Тихо. Без — звука, без — всхлипов. Просто — слёзы. По щекам. Аяме — увидела в зеркале: блеск — мокрый — на лице служанки, стоявшей за её спиной со шпилькой в руках. Хана — не знала. Не знала — ни о петле, ни о ноже, ни о Рэне, ни о ловушке. Не знала — почему сегодня белое кимоно, почему — туже пояс, почему — госпожа так долго смотрит на своё отражение. Но — чувствовала. Как — чувствуют животные перед землетрясением: что-то сдвинулось в воздухе, в земле, в порядке вещей. Что-то — не так.

Аяме — повернулась. На коленях — к служанке. Подняла руки — и взяла её лицо. Мокрое. Тёплое. Испуганное. Ханины глаза — большие, тёмные, полные того безмолвного преданного ужаса, который бывает только у тех, кто любит — и не может защитить.

— Хана, — мягко.

— Простите, госпожа, — шёпот. Дрожащий. — Я не знаю... почему... простите...

— Не надо прощать, — Аяме улыбнулась. Той — улыбкой, которую хранила для Ханы: настоящей, без маски, без слоёв. — Послушай. Я — вернусь. Слышишь? Вернусь. Сегодня. До заката. В этот дом. К тебе.

Хана — смотрела. Слёзы — текли. Молча. Не верила — не потому что не хотела, а потому что тело — знало. Как-то — знало.

Аяме — притянула её. Обняла. Крепко. Шёлком белого кимоно — накрыла — её плечи, её мокрое лицо, её дрожащие пальцы. Держала — секунду. Две. Пять. Вдохнула — запах Ханы: рис, чистая ткань, масло для волос — простой, домашний, живой запах.

— Я вернусь, — повторила.

Потому что — в этот раз — не одна.

Паланкин — ждал у ворот.

Кацуро — не было. Не — рядом. Не — видимо. Так — условлено: он уехал ещё до рассвета, с капитаном Идэ, через задний выход, в неприметной одежде. Его люди — уже в саду Фудзивара. С ночи. Невидимые: садовники, слуги, разносчики — нанятые к церемонии, проверенные хозяевами (проверенные — недостаточно; Кацуро знал — как обойти проверку; знал — потому что умел; генерал — который провёл войска через три вражеских кордона — знал, как поставить человека куда угодно).

Аяме — села в паланкин. Занавесь — задёрнулась. Мир — сузился: тёмные стенки, подушки, покачивание. Шаги носильщиков — мерные, тяжёлые. Город — за занавесью — звуками: голоса, скрип колёс, музыка откуда-то. Запах — жареная рыба с уличного прилавка, дым, и — сакура. Сакура — повсюду. Её запах — проникал через ткань занавеси, через дерево паланкина, через — всё. Сладковатый. Нежный. Удушающий.

Аяме — закрыла глаза. Руки — на коленях. Сложены. Неподвижны. Пальцы — не дрожали (она запретила; пять жизней — достаточно, чтобы научиться управлять собственным телом; дрожь — роскошь; сегодня — непозволительная).