Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 85 – Ольга ХЕ

Его голос сломался на последнем слове. Едва заметно — трещина тонкая, почти неуловимая. Но она услышала.

— Кацуро...

— Шесть раз, — перебил тихо, глядя теперь на свои руки, на кулаки. — Ты сказала — шесть раз ты умирала. И я был рядом. Каждый раз. И не знал.

— Ты не мог знать. В этом суть. В этом цена, которую ты...

— Мне нужно — сейчас — не здесь, — сказал он ровно. Слишком ровно. Поднялся с татами — стремительно, плавно, тело подчинялось даже когда всё внутри рушилось. Повернулся к двери. Вышел.

Шаги по коридору — быстрые, удаляющиеся. Аяме не пошла следом. Знала — шесть жизней наблюдения за тем, как он справляется с ударами: сейчас ему нужно пространство. Воздух. Время — обработать. Как рану: сначала шок, потом боль, потом — принять.

Она осталась. При лампе. На татами. Ждала.

Он вернулся на рассвете.

Аяме не спала — не могла; лежала на футоне, глядя в потолок, считая тени. Услышала дверь — тихую, осторожную. Он думал, что она спит, старался не разбудить.

Она села в темноте. Лампа давно погасла. Его силуэт в дверном проёме — тёмный, неподвижный. Секунду стоял. Потом вошёл, закрыл дверь. Темнота — полная.

Его дыхание — не ровное. Рваное. Как после бега, но не бег. Он шёл — куда-то — может быть, по саду кругами, как зверь в клетке; может быть, к той сакуре, их, зелёной теперь; может быть, к пруду — смотреть в тёмную воду и искать на дне то, что вернулось.

— Аяме, — его голос в темноте. Низкий. С чем-то незнакомым, чего она не слышала ни в одном из кругов.

— Я здесь.

Шорох ткани, шагов. Он опустился рядом, на футон. Не лёг — сел. Она чувствовала тепло его тела и дрожь — едва уловимую, мелкую. Его дрожь. Кацуро Минамото, генерала, чьи руки не дрожали в бою ни разу.

— Я вспомнил, — сказал он.

Два слова. Тихих. И под ними — бездна.

— Всё? — прошептала она.

— Всё.

Тишина. Темнота. Его дыхание, рваное. Её — замершее.

— Твои волосы, — сказал он в темноту, не ей и ей одновременно — как произносят вслух, чтобы убедиться в реальности. — Как пахли утром. Когда просыпался раньше тебя и лежал, и смотрел, и боялся дышать, чтобы не разбудить. Твой смех у реки летом. Когда я обрызгал тебя — нарочно — и ты визжала, и смеялась, и швырнула в меня сандалию...

Замолчал. Резко. Аяме в темноте протянула руку, нашла его руку на колене, сжатую в кулак так, что костяшки — каменные.

И мокрую. Липкую. Тёплую. С металлическим запахом.

— Кацуро, — быстро, тревожно, обхватив его руку обеими своими. — Что ты...

— Стакан, — коротко. — В кабинете. Не заметил.

Она поняла, не видя: он сжал — пока вспоминал. Сжал так, что стекло лопнуло, осколки впились в ладонь. Его сила — огромная, тренированная — и хрупкий стакан, не имевший шанса.

— Дай мне, — мягко и властно. Потянула его руку к себе, развернула ладонью вверх. Провела пальцами — осторожно — ища осколки. Нашла один — маленький, торчащий. Вынула аккуратно. Он не вздрогнул. Оторвала полосу от нижнего кимоно — белая ткань на его ладонь, обматывая туго. Привычные движения — за шесть жизней научилась.

— Шесть раз, — сказал он, пока она перевязывала. — Шесть раз я был рядом. И не спас.

День выдался жарким.

Первая настоящая жара — летняя, густая, неподвижная — накрыла Кёхану к полудню, и город притих под ней, как зверь, прижавшийся к земле. Даже ветер замер: ни одна ветка не шевелилась в саду поместья Минамото, ни один лист не вздрагивал на той огромной старой сакуре, что стояла в центре — раскидистая, тёмная, густо-зелёная. Просто дерево. В зелёных листьях, без единого лепестка, без единого намёка на белое. Обыкновенное летнее дерево — клён, вишня, что угодно — если не знать. Если не помнить.