Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 87 – Ольга ХЕ

Тишина.

Цикады смолкли — на секунду — на две — как бывает вечерами, когда одна волна звука затихает, а следующая ещё не началась. В этой секунде тишины между ними не было ничего, кроме правды — голой, тяжёлой, горькой. Шесть раз он приходил. Шесть раз — на секунду позже. Шесть раз видел белое кимоно и красное на белом, и лепестки, и её лицо — неподвижное — и не понимал, почему мир рушится. Не понимал — откуда это горе, несоразмерное, невозможное, для чужой женщины — незнакомки — случайности.

Не для чужой. Для жены. Которую забыл.

Аяме почувствовала — как защипало в глазах. Горячо. Мокро. Она не стала отворачиваться — позволила. Пусть. За шесть жизней она выучилась прятать слёзы, потому что слёзы — слабость, а слабость — смерть. Но здесь, сейчас, под этим деревом, рядом с этим человеком — прятать было нечего. Не от кого. И не зачем.

По его щеке — тоже. Одна. Единственная — медленная, тяжёлая, прочертившая дорожку от уголка глаза к челюсти. Он не смахнул. Не заметил — или позволил. Генералы не плачут, но это — не плач. Это — просто вода. Просто тело — наконец отпускающее то, что носило слишком долго.

Потом он взял её руку.

Молча. Бережно — пальцы обхватили её ладонь, накрыли. Поднял — к губам. Не поцелуй — нет — прижал. Её костяшки, тонкие, маленькие в его огромной ладони — к своим губам. И держал. Секунду. Две. Три. Дыша — в её кожу — ровно — глубоко — как человек, нашедший берег.

— Больше никогда, — сказал. В её пальцы. Глухо. Низко. С такой тяжестью в каждом слоге, будто они были вырезаны из камня.

Не обещание — обещания можно нарушить. Клятва. Подтверждённая семью жизнями и шестью смертями, и ценой, уплаченной сполна, и кровью — его, на повязке, и её, на лепестках, которых больше нет. Клятва, которую нельзя нарушить — потому что тот, кто её дал, уже доказал: отдаст всё. Всё и больше. Уже отдавал.

Аяме свободной рукой коснулась его лица. Щеки — тёплой, шершавой от щетины, влажной от той единственной капли. Провела пальцами по скуле, по шраму — от ногтя Рэна — уже побелевшему. По челюсти. По — губам — сомкнутым — на её ладони.

Сакура цвела.

Та самая, в саду Тачибана. Старая, огромная, с узловатым стволом, который Аяме помнила ладонями: кора шершавая, тёплая на солнце, с глубокими трещинами, в которых весной скапливалась дождевая вода. Дерево, под которым она умирала шесть раз. Дерево, которое видела последним прежде темноты. Белые лепестки, красные от её крови. Шесть раз.

Сейчас просто дерево. Просто весна. Просто лепестки, невесомые и чистые, кружащиеся в тёплом воздухе и ложащиеся ей на волосы, на плечи, на ладони.

Она стояла под кроной и не вздрагивала.

Год назад не смогла бы. Год назад тело помнило прежде разума: весна, сакура, запах — и мышцы каменели, и сердце билось о рёбра, и ноги сами несли назад, прочь от белого, прочь от лепестков. Шесть жизней страха не стираются за одну ночь, даже если эта ночь та, в которую правда наконец становится целой.

Но прошёл год. Целый год. Первый год её жизни, в котором весна пришла и не принесла с собой нож. Первый год, в котором лепестки были просто лепестками. В котором белое было просто белым.

Усадьба Тачибана теперь принадлежала дому Минамото. Объединённые владения, после того как клан Фудзивара лишился места в Совете. Суд был коротким, жёстким, окончательным: доказательства, собранные Аяме за шесть жизней и подтверждённые признанием Рэна, не оставили Совету выбора. Пятый дом расформирован. Место пустует до решения императорского двора.