— Катастрофа случилась три дня назад. Москвы, видимо, больше нет. Появляются непонятные волны галлюцинаций. Вы не знаете?
— Мужик, ты чего? Я, конечно, тоже выпиваю, но не так же. Даешь!
— Я не пил.
— Заходи.
— Нужно эвакуироваться.
— А ты чего один?
Мы зашли в дом. Мужчина тут же начал рассказывать о себе и о лесе. Мне как деревенскому жителю было интересно его послушать. И про то, чем жизнь в лесу лучше городской, и про то, что воздух лучше, а шума нет. И про понятие предельной частоты встреч – в нормe в пятьдесят человек в день, а в городе только выйдешь, зайдешь в транспорт, и уже встретил этих пятьдесят человек. В лесу, говорил он, ничего лишнего нет, все взаимосвязано. Но особенно заинтересовало такое в его рассказе:
«Много лис вообще и много бешеных в частности. Лиса очень общительный зверь, никогда не пройдет мимо другой. Эти животные обязательно пообщаются, поиграют, подерутся – таким образом происходит распространение бешенства. Волки более нелюдимы, они общаются в основном между стаями с помощью звуков. Одна стая завоет: „У-у-у, это наш участок, наше охотничье угодье, не ходите сюда!“ А другие волки отвечают: „У-у-у, а мы и не пойдём!“ А вот лисы обязательно встретятся, обязательно вступят в контакт. И если одна бешеная лиса забежит, то до того как она умрет, она обязательно заразит с десяток других. Чертей до сих пор очень много. По ночам, например, они выходят на опушки. Я несколько раз заставал чертей, которые неподвижно стоят на границе леса, и смотрят туда, где должен быть перекресток Балаклавского и Севастопольского проспектов и наблюдают за проезжающими машинами. Что они пытаются разглядеть – непонятно. Бывало, находили трупы. Как правило, это были самоубийцы. Однажды мы обнаружили повесившегося подростка. Мобильных телефонов тогда не было, поэтому мы вышли из леса, чтобы вызвать милицию по телефону-автомату. А навстречу нам идет мужчина и спрашивает, не видели ли мы мальчика. Он, говорит, поссорился с родителями, психанул, ушел. И вот такой трагический финал. Один раз у нас на глазах мотоциклист со склона Лысой горы съехал и врезался в дерево. У него мотоцикл застрял между двумя деревьями, а он вылетел через руль, очень сильно побился. Мы его буквально выносили на руках, вызывали скорую помощь. Выжил…»
Алёша захлопнул книжку. Автор пошел совсем куда-то в сторону, да и уже очень хотелось спать.
* * *
В какой-то из октябрьских вечеров Настя Лозова встретилась с Юрием Кучеровым выпить по бокалу вермута. Исследователь подробнее рассказал о петербургской экспедиции; Насте особенно хотелось узнать, каково ему было вернуться в родной город, хоть и уничтоженный, захваченный.
— Я каждый день думаю об одном и том же. – сказала Настя, наливая третий бокал. – Все, что мы делаем, – это пытаемся вернуться домой. Иногда в широком смысле, иногда буквально. Я не знаю, эти ощущения и придают силы, и уничтожают. Чего мы только не переживали? Сколько таких моментов было? И вроде самых бытовых, а я чувствую, как сейчас. Чаще всего вспоминаю зимнее утро перед школой. Когда встаешь в семь. На кухне мама разогревает замороженные блинчики с творогом. По телевизору идет «Человек-паук». Потом запихиваешься в три слоя одежды, топаешь в темноте до школы. В ней пока всего несколько окон горят. Ты ненавидишь это место, особенно за то, что первой стоит сдвоенная алгебра. И ты там находишься, но понимаешь все равно, что скоро можно будет вернуться домой. И вот я думаю: с Лучом куда мы только не возвращаемся. Но не к себе домой. Или…
