Книга Индивидуум, страница 227 – Полина Граф

— Ты презираешь приземленных! Тогда почему так пристально следил за Террой, почему поддерживал Шакару?! Она не умнее тебя и вашего инженерного корпуса! Она всего лишь приземленная, которая знала немного больше нас!

Он замер, а я ступил на одну ступеньку и яростно добавил:

— Ты знаешь, кто я. И ты никак не воспользовался этим, хотя мог. Сначала тебе был нужен Антарес, потом — нет. Требовалась Шакара, но ты от нее отказался. Ты хотел получить Индивидуума, но передумал. Что тобой вообще движет?!

— Ты мне скажи, — ответил он, обернувшись. Глаза Ранория были широко распахнуты и напоминали черные дыры. — Нет. Сейчас ты не сможешь. В данный момент тебе нужно думать о близящемся конце.

— В Обливион конец! Если у Вселенной на каждого имеется свой план…

— Вселенная давно мертва.

Я потрясенно замер.

— Забудь обо всем, что тебе говорят фанатики и фаталисты, открой наконец глаза. Ничего над нами нет. Всем так хочется верить в планы, заговоры, богов, судьбу, лишь бы оправдать свои поступки волей высших сил. Так страшно признавать, что всем правит хаос. Черный, бездонный, вечный и кричащий. Хаос управляет миром, и ничто иное. Это самое пугающее. Быть свободным в этом хаосе.

Ранорий сложил руки за спиной.

— Пойми, кто ты есть без оков, навешанных на тебя верой в предопределение, Вселенную и авторитеты. И сопротивляйся дороге, которую они назвали твоей судьбой. Не проси о помощи, помни, что ты один. Борись за свою жизнь, иначе она ничего не стоит.

Отвернувшись, Ранорий поднялся на палубу и, задержавшись на секунду, посмотрел в свой небольшой энергласс и бросил мне через плечо:

— Приземленные слабы. Но изредка, когда они сами того хотят, из них рождается что-то большее.

Подавив гнев и досаду, я вернулся к нашей ладье. У меня больше не было сил ни на что.

Атмосфера была как на поминках. Никто так ничего и не сказал, все пережевывали мысли в одиночку. Краем глаза я заметил в самой дальней части Рамону. Коул сидел рядом с ней, уронив голову на ее плечо, возможно, без сознания. После случившегося при виде него к горлу подкатывала тошнота. Я не знал, как теперь к нему обращаться, как просто смотреть в глаза.

Хотя эта проблема вскоре должна была решиться сама собой.

Опершись о борт, я опустил плечи, наконец ощутив всю тяжесть и боль прошедшего дня.

Вспыхнули паруса.

— Эй, протектор! — окликнул меня проходящий по причалу Гесцил, помахав. — Ты ведь Максимус, правильно?

— Чего вам?

— Мы так и не договорили тогда.

Ладья медленно сдвинулась с места.

— Тот язык образовался в Гевельской планетарной системе, а конкретно на Царре, — громко и быстро говорил он, чтобы я успел услышать. — Тамошние эквилибрумы приписывали конкретные качества природным явлениям. Трэтмар — плотные скопления облаков, закрывающие весь небосвод. Они же смиренные. Не знаю, зачем это вам теперь, но всегда пожалуйста!

Облака…

Под нами снова проносились снежные просторы. Такие прекрасные. Я впитывал их в себя, как будто не мог напиться, и выдохнул, казалось, все негодование и злобу. Без них у меня ничего не осталось.

— Наом — это чуть больше четырех дней, — сказал нам Стефан, когда мы сидели на огромных ступенях перед выходом в синий лес. Он даже не переоделся, а уже нашел где-то бутылку виски и время от времени прикладывался к ней, никому не предлагая. — Часов сто, если быть точным. А если еще точнее, то у нас уже вшивые девяносто пять.