Книга Фиаско Красной Шапочки, страница 17 – Елена Логунова

Лучше бы я поехала на метро. Там никто не гудел бы мне в ухо, как тромбон, на одной мажорной ноте, вызывая желание выпрыгнуть из машины на полном ходу.

У Костика, сынишки Бори и Джули, такая манера сообщать миру о своем в нем присутствии. У него ничего не болит, он ничем не расстроен, просто почему-то не может бодрствовать беззвучно. Мне кажется, его трубный рев сродни деловитому тарахтению механизма, который характерными звуками дает понять, что вполне исправен и нормально функционирует.

За пять месяцев с момента рождения Костика его родные и близкие нашли только три способа временного прекращения младенческого рева. Костик не орет а) когда спит, б) когда ест и в) когда сосредоточенно пробует что-то на зуб. И чем меньше у этого чего-то шансов получить рекомендации педиатров и специалистов по детскому питанию, тем продолжительнее период затишья, сопровождающий дегустацию.

Однажды мне довелось наблюдать, как Костик сунул в рот собственную ногу, и, клянусь, я наконец поняла, почему Бармалей у Корнея Чуковского предпочитал мармеладу и шоколаду маленьких («да, очень маленьких!») детей: очевидно, они в высшей степени вкусные. Если бы у Костика уже были зубки, он бы сам себя съел, как мифический Уроборос.

В этот день случилось небольшое, но очень приятное и, главное, своевременное чудо: был открыт четвертый способ утихомирить голосистого младенца.

Это произошло в квартире тети Иды: мы заехали за ней на Петроградку, чтобы потом вместе отправиться к Марфиньке. Тетушка была уже почти готова к выходу, но задержалась у зеркала в прихожей, решая трудную задачу: какие бусы надеть к жакету цвета бургунди, гранатовые или коралловые.

— Гранат или коралл, коралл или гранат? — бормотала она, хмуря аккуратно подкрашенные брови и поочередно прикладывая к шее названные украшения.

Мы с Джулей, на руках у которой помещался Костик, нетерпеливо переминались на пороге у открытой двери. Младенец радостно орал, одобряя все варианты разом. Тетя Ида колебалась.

И тут по ступенькам деревянной лестницы, ведущей в светлицу на втором этаже, плавно стек Волька — тетушкин питомец мейнкун.

Младенец, увидев кота размером с парковую скамью, вытянулся в струнку, замер столбиком, восторженно икнул и замолчал.

— Костик, что с тобой? — встревожилась любящая мать.

Рот младенца открылся шире, но из него не вылетело ни звука. Взгляд лазоревых глаз, похожих на круглые сапфировые бусины, прилип к коту, отслеживая его дальнейшее перемещение.

Если бы ребенка именно в этот момент сфотографировали для семейного альбома, я бы предложила подписать снимок так: «О Майн Кот!»

— Мо, — мимоходом благосклонным басом мявкнул Волька, что я уверенно перевела с кошачьего как «Можешь расслабиться, пацан, ничего необычного, я всегда так прекрасен».

— Тебе котик понравился, да? — Джуля встряхнула сына, а тот на нее даже не взглянул.

— Тетушка, дорогая! — Меня осенило. — Давай возьмем с собой Вольку!

— Зачем? — Родная старушка всецело сосредоточилась на решении своей дилеммы. — Коралл или гранат, гранат или коралл…

— Затем, что кот поразительно благотворно действует на младенца! Слышишь? — Я подняла палец.

— Что? Ничего не слышу.

— Вот именно! Наконец-то стало тихо!

— Мо, — важно молвил кот, что в данном случае означало «моя заслуга, несомненно».