Книга Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3, страница 122 – Валентина Зайцева

Увидев меня, его и без того бескровное лицо побледнело ещё сильнее, а в некогда чистых, ясных глазах плескались жгучая вина и горькое раскаяние. От слабости его тело едва заметно пошатнулось, и я тут же тихо, но твёрдо произнесла:

— Не двигайся.

Адриан покачал головой. Пересиливая парализующую, невыносимую боль в онемевших коленях, он медленно, с трудом повернулся в мою сторону, бережно сложил ладони и склонился передо мной в глубоком, сокрушённом поклоне.

— Прости меня, Элли, — его голос, растерявший прежнюю звонкость, звучал хрипло и тяжело, словно наждачная бумага. — Я оступился... проявил непростительную слабость. Мне так стыдно перед тобой...Мне так жаль.

— Всё в порядке, тебе не нужно извиняться, — ответила я, спокойно наливая ему чашу тёплого чая и протягивая её с мягкой, почти безразличной улыбкой. — Я всегда уважала тебя как старшего брата. Если в будущем нам суждено сочетаться браком по императорскому указу, я не стану препятствовать тебе брать любовниц.

Плечи Адриана судорожно вздрогнули.

* * *

Адриан Август

Каждое её слово, омытое этой кроткой, невыносимой мягкостью, вонзалось в моё сердце подобно отравленному лезвию. О, лучше бы она кричала на меня! Лучше бы швырнула эту чашу с чаем мне в лицо, прокляла, ударила, потребовала ответа за мой позор! Но её голос оставался ровным, а взгляд — чистым и безмятежным.

Я смотрел на неё снизу вверх, задыхаясь от боли, и внутри меня всё выжгло страшным, окончательным прозрением: так прощают лишь тех, кого никогда не любили. Её безупречное, милосердное безразличие убивало вернее любого палача. Позволить мне брать любовниц? Для женщины, которая любит своего мужа, такая мысль была бы равносильна гибели. Для Элли же это был лишь пустяковый компромисс, деловой уговор между двумя чужими людьми.

Когда я наконец заставил себя поднять голову, мир перед глазами плыл, застланный багровой пеленой подступающих, обжигающих слёз. В груди клокотало столько слов — безумных, отчаянных попыток оправдаться, защитить остатки своей растоптанной чести, закричать, что всё это была ловушка, что я никогда бы не предал её! Но мой кадык лишь судорожно, беспомощно дёрнулся. Грязная, удушливая реальность сдавила мне горло. Кем я был теперь? Осквернённым, падшим грешником, чьё имя полощут в притонах Остерхольда. Я потерял всякое право просить сострадания у своей чистой, недосягаемой Элли.

Закусив губу до крови, чтобы сдержать позорный рыдая, я выдавил из себя лишь глухой, едва слышный шёпот:

— Хорошо.

Каменные плиты родовой молельни казались ледяными, но боль в онемевших, разбитых коленях была ничем по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей душе. Если бы не этот проклятый императорский указ, сковавший наши судьбы... Если бы на весах не стояло само выживание двух наших великих кланов, клянусь, я бы ещё прошлой ночью оборвал это жалкое существование на белом шёлковом шнуре. Я бы ушёл во тьму, унеся свою чистую, незапятнанную любовь к ней в могилу, прежде чем позволил бы этому миру втоптать меня в грязь. Но я был заперт в ловушке долга перед родом.

Я не мог умереть, но и жить прежним Адрианом я тоже больше не мог. Осознание собственного ничтожества перед ней сломало мой хребет. Отворачивая лицо, чтобы она не видела моих слёз, и чувствуя, как с каждым словом из меня уходит сама жизнь, я с трудом, превозмогая удушье, добавил: