Книга Наследник двух корон, страница 63 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Появляется арап высочайшего двора, и хозяйка дает повеление.

Поклон.

Бастиан вносит шкатулку. В ней только письма, два су и самый маленький перстень из там бывших.

— О какая прелесть! – восклицает Елисавета Петровна.

Беру у Бастиана ларец, благодарю и приказываю уходить, глядя на тетушку. Та кивком подтверждает. Двери закрываются.

Снимаю с шеи ключик, отдаю его императрице.

Та с интересом открывает подарок. Видит письма. Что-то темное пробегает по лицу императрицы. По капелькам пота вижу, что кровь прилила к лицу. Под румянами изменение цвета не уловить.

Но кровь. Кровь…

Вопросительно смотрит на меня.

— Письма одного француза, встреченного нами в Берлине, – объясняю я, – упокой Господь его душу.

Императрица перебирает письма. Но они все там под сургучом. Видит перстенек. Примеряет. Большеват. Улыбается натянуто. Она все одно не будет такой носить. Но что-то ее заботит.

— Поставьте на стол шкатулку, матушка, – говорю я спокойно и благожелательно.

Она в смятении закрывает, инстинктивно подчиняясь.

— Это письма, судя по подорожной, секретные, и их нужно сведующим людям посмотреть, – начинаю я.

— Матушка? Ты назвал меня матушкой, – выпадает из своих мыслей императрица.

— Так ближе вас у меня же никого и нет, – отвечаю с грустью.

Она порывисто встает.

— Петя…

В порыве императрица обнимает меня. Чувствую, что она плачет. У меня тоже глаза на мокром месте. Досталось мне тело подростка, отрока. По всем естественным реакциям я еще ребенок. Даю тетушке чуть отстраниться и шепчу на ухо:

— Но того письма в этой шкатулке нет.

Она удивленно делает шаг назад.

Достаю письмо из-за пазухи. Протягиваю ей.

Она берет. Руки чуть дрожат. Раскрывает. Я его снова не заклеивал. Не успел, но что уж теперь. Двум смертям не бывать. Вижу радость на лице и обращенные на меня радостно-тревожные глаза.

— Извини, матушка, печати не было, я и вскрыл, – развожу, выдыхая, руками.

Она молчит.

— Спасибо, что не один я на этой земле, – говорю я смиренно и неопределенно.

Пауза.

Тетушка стремительно обнимает меня.

Будем жить!

Знать бы еще сколько.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 15 (26) февраля 1742 года

Я проснулся. Сладко потянулся.

Лепота!

Вчерашний день был полон суеты. То-се-колбасе. Мой невнятный статус не избавлял меня от желаний тетушки всячески меня продемонстрировать. Прям сын родной. Ну, почти. Во всяком случае царица-матушка и впрямь вела себя именно так. Насколько я помнил из моей истории, она действительно к будущему Петру Третьему поначалу относилась довольно тепло, а тут еще и моя выходка с возвращением заблудшей записки весьма интересного содержания. Ну, ладно.

Посмотрим.

День за днем.

Мне пока отвели покои в Зимнем дворце. Но это временный вариант. Я скоро отсюда съеду. А пока любопытствовал, бродя по залам и коридорам.

Скоро ничего этого не будет. Нигде, кроме моей памяти.

У меня нет фотоаппарата. Даже художников призвать я не могу.

Это словно, ну, я не знаю, оказаться в Спарте времен царя Леонида. Триста спартанцев и все такое. Все наверняка было совсем не так, как нам рассказывают историки, но что есть, то и есть. Вот Леонид, вот его триста (триста, тридцать или три тысячи?) доблестных воинов.

Я бы мог удивляться. Но не смог бы запечатлеть никак, кроме как в картинах на стене. Ровным счетом не изменилось ничего и в восемнадцатом веке от Рождества Христова.