Книга Наследник двух корон, страница 65 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Что сказать? Грустное зрелище. Даже у нас в Киле получше будет. Или не хуже. Но где Киль и где Санкт-Петербург? Захолустное герцогство и Империя? Плохо все здесь в части и наук и художеств. Надо будет решать. Без ученых мы в эпоху пара не скоро рванем.

Но я физиономий не корчил, искренне интересовался и не умничал. Даже восхищался. Люди здесь честно стараются, и нечего им знать, что я почти со всем готовым из двадцать первого века к ним приперся. Засмеют. И заклюют. Университетская среда во все века одинакова. Самонадеянных умников рвет и исторгает. И эту косность и кастовость даже Берия не продавил. А я не он.

Потому.

Добро пожаловать в академическую среду.

Угадайте, на каком языке мы общались? Верно. На немецком. Русский тут не в чести.

С Гольдбахом тоже надо ухо держать востро. Он еще второго Петра учил. Так что я старался много не разглагольствовать. Часа через полтора попросил свести меня с Ломоносовым. Христиан удивился, но я напомнил, что Михайло мне оду написал. Профессор улыбнулся. Пока видно здесь от этой молоди не в восторге, но стишки им прощают, сами по-русски толком не умеют писать. Но это мы исправим. С тетушкиной и Божьей помощью.

Адъюнкта Ломоносова мы нашли в физическом классе, он что-то писал на столе с расставленными приборами для демонстрации опытов.

Гольдбах представил нас друг другу на немецком и, сочтя видно беседу о русской поэтике неинтересной, по академическим делам удалился, пообещав прийти за мной вскоре.

— Eure Königliche Hoheit, – начал после ухода Христиана чуть склонившийся Ломоносов.

— Ай, бросьте, Михайло Васильевич, – остановил его я, – немец ушел, потому без высочеств, и будем по-русски говорить, мне практиковаться надо.

Возвышающийся на треть меня надо мной детина удивился.

— Зовите меня, Петром, – увидев продолжающееся замешательство, я протянул руку и «поправился»: – Петром Федоровичем, отец же у меня Карл Фридрих.

Ломоносов наконец отмер и принял мою ладонь в свою богатырскую лапищу.

— Правду говорили, что вы на русском изрядно говорите, но чтоб так. Чудно, но свободно! – уважительно сказал Михаил.

— Старался я. Учил. Вот грамматику составил, не посмотрите? – воспользовался моментом я, протянув третий экземпляр своей подробной шпаргалки.

Ломоносов принял. Быстро пролистал. Хмыкнул.

— Не торопитесь, Михайло Васильевич, я тетрадку оставлю, прочтете. При следующей встрече обстоятельно и обсудим, – остановил я его порыв, – может, присядем, а то как-то мне не удобно снизу-вверх говорить.

— О, извините, ваш… Петр Федорович, давайте присядем, у меня прям как для такого случая меньший табурет есть.

Мы расселись, я немного расспросил его о здешнем житье-бытье, и его самого, и академии. Поблагодарил за оду. Посетовав, что многое не понять без пояснения.

— Так, Петр Федорович, это же высокий штиль, там нельзя по-простому, – парировал Ломоносов.

— А вот не соглашусь, Михайло Васильевич, даже о самых высоких вещах поэт может просто и красиво говорить!

— Не просто это, ой не просто. Вот вы, простите мою дерзость, могли бы о науке, скажем так, сочинить? – адъюнкта задело.

— Дайте минутку подумать? – спросил я.

Ломоносов кивнул. И я стал лихорадочно перебирать, что мы там на капустниках наговорили у себя во времени на тему. Но ничего на ум толкового не шло. То заумно. То не ко времени. Или не к месту. Придется у Пушкина украсть. Сейчас публиковать я это все равно не планирую.