Книга Другой Путь, страница 99 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Пока же ведем с Разумовским задушевные беседы. Не спешно. Его тоже мутит уже второй день с этой дороги. Алексей Григорьевич у меня даже ожил немного. Остыл. У царицы топят жарче. В том, что, пока русских ученых мало, гнать с русской службы иноземцев рано, я его вроде убедил. А вот в моих голштинских делах он не хочет участвовать.

— Петро, – величает он меня на свой малороссийский манер, – ну зачем нам-то этот английский бастард сдался?

— Так они ж с Иваном-то возраста одного, месяц в месяц, – пробую убедить мужа тетки, – были бы как двойняшки.

— А надо оно нам? – вопрошает Разумовский. – Чей он сын – быстро пойдет весть, да и матушка его по твоей задумке с мужем к нам приедет…

Что верно, то верно. Разморило меня что-то. Со спины меня хорошо греет.

— Ну так сговоримся, чтоб выдала за своего.

— Ох, молод ты, Петь, – вздыхает граф, – зачем нам сор из избы выносить, а и видно же будет, кто люб матери.

Что, верно, то верно. Я особо и не надеялся. Обнадежил родича по пьяни. Ну, «не шмогла, так не шмогла». Придется Фридриху с Ульрикой ехать в Борго управлять. Но по остальным предложениям у Разумовского возражений нет. И вроде уже не против и Матушка. А герцогство мое и нынешнего регента-наместника еще потерпит.

— Петро, сам по суди, мы тут между Ивановичами и Петровичами разобраться не можем, Ушаков устал заговоры разоблачать, – продолжил Разумовский, – а ты тут еще со стороны полупринца зовешь, вроде вам даже свойственника.

Да. Ушаков точно не заходил в декабре ко мне в гости. Занят, значит, сильно. Все же не подумал я об этой ситуации. Если английского бастарда с регентом моим Голштинским Адольфом Фридрихом и Амелией Софией, урожденной принцессой Великобританской и Ирландской приглашать, то не только у французов и австрияков будет кого вместо нас на трон русский посадить. Хотя вру. Додумал. Знал, что Матушка в этом откажет. Но как в том анекдоте про Сталина, надо было и «покраску кремлевской стены в синий цвет» предложить.

— Ну, тогда, дядько, – вздыхаю, – придется мне оперировать.

— Справишься? – спрашивает уже не первый раз Алексей, – Может, других лекарей звать?

Киваю со вздохом. Так-то оно и к лучшему.

— Справлюсь, там дело не хитрое, семейное, не зачем лишних людей посвящать.

Граф Разумовский улыбается.

— Ты, Петро, там осторожнее – лишнего не отрежь.

Шутник. За века мужские шутки мало изменились.

— Чу! Чу!

Возок слегка дернуло. Возница тормозил со всем кортежем.

— Наверно, опять лося встретили, – предположил Алексей Григорьевич.

Тормозили, однако, резво. Потом что-то кричали и кто-то бежал. Нам же не хотелось тепло из возка выпускать.

Стук в дверь.

— Ваше императорск' Высоч'во Петр Федыч, Аиксей Григорич, – слышу учащенное щебетание моей «родственницы» и молодой фрейлины Матушки, – откройте.

Держу руку на своем бебуте. Распахиваю резко.

Мария Балк падает в снег.

— Ой.

Осматриваюсь. Угрозы нет. Разумовский уже выбрался и поднимает Марию Павловну.

— Что случилось?

— Государыне императрице плохо! – выдыхает с напряжением Балк.

— Что? – спрашиваем с графом разом.

— Без чувств упала, не дышит, кажется, она…

Балк начинает ныть.

И опять под Рождество! Елисавета Петровна решила восемнадцать лет не ждать?