Онлайн книга «Скитальцы»
|
— Лис… – пробормотал он смущенно. — Не подходи ко мне, – отозвался Гаэтан глухо. – Не подходи… Эгерт. Не подходи, прошу… Уйди. Возвращайся, – он пошатнулся, и Солль понял вдруг, что трезвый Гаэтан едва стоит на ногах – его тянет к земле, его тянет в землю. Он понял, что за выражение застыло в глазах Лиса. То был страх надвигавшейся смерти – и страх увлечь за собой другого человека, друга, Солля. — Гаэтан! – простонал Эгерт сквозь зубы. Тот крепче обнял обезьяну: — Ничего… Знаешь, Фарри вчера умерла. Помнишь Фарри? — Гаэтан… — Возвращайся. Я пойду… понемногу. Доберусь… до «Одноглазой мухи». Если хозяин жив… он нальет мне. В долг. – Лис засмеялся, с трудом протянул руку и, едва дотянувшись, ласково потрепал обезьяну по лоснившемуся деревянному заду. Эгерт стоял на ступенях и смотрел ему вслед. Лис шел покачиваясь, иногда падая, как не раз случалось ему возвращаться с попойки; шапочка с серебряной бахромой лежала, как последний подарок, у ног деревянной обезьяны. Над городом нависало покрытое тучами, безглазое небо, а над площадью нависала укрытая дымом, молчаливая, замурованная Башня Лаш. * * * Целый день и длинную ночь они метались, как две рыбины на дне черно-красного раскаленного океана. Приходя в себя, Тория чувствовала отголоски стыда: никогда в жизни она не могла вообразить, что внутри ее способен поместиться тот жадный, ненасытный, не знавший усталости зверь, готовый сорвать с себя не только одежду – кожу. Смутившись, она некоторое время не решалась взглянуть на лежавшего рядом Эгерта, не смела коснуться его кожи даже дыханием – но, оживая, горячий зверь скручивал все ее представления о достоинстве и приличиях, и, одержимая страстью, она отвечала на такую же алчную, не знавшую усталости страсть Солля. Небо, неужели это бывает со всяким? Но тогда жизнь совсем другая, нежели Тория могла о ней подумать, тогда силы, управляющие человеком, выходят за границы всех ее представлений, тогда понятно, что за темный чад морочил ее мать… Мать?! Но почему же темный, почему чад, это же счастье, это радость. Эгерт, Эгерт, можно умереть глубокой старухой, так и не узнав о мире правды… Но, может быть, это не правда вовсе, а наваждение, бред, обман? Охрипнув от стонов, не вытирая катившихся по щекам слез, она на время расслаблялась, затихала, свернувшись между обнимавшими ее руками Солля, будто в надежной и теплой норе. Закрыв глаза, она лениво перебирала какие-то обрывочные, случайные образы, и время от времени в веренице их ей являлись ясные, несомненные истины. Истина в том, что, став женой Динара, она никогда бы не познала иной любви, кроме дружеской, братской. Истина в том, что гибель Динара сделала ее счастливой – небо, это чудовищно, это невозможно, Динар, прости!.. Тория принималась тихонько плакать без слез, Солль во сне обнимал ее сильнее, и, забываясь, она видела Динара рядом, сидевшим, по обыкновению, в кресле напротив. Тихий, серьезный, он смотрел на Торию без укоризны, но и без снисхождения, будто желая сказать: что свершилось, того не вернуть, не плачь, он так тебя любит… Потом воспоминания о Динаре гасли, терялись в череде прочих, Тория думала о матери, замерзшей в холодном сугробе, и об отце, навечно отягощенном чувством вины. А в чем вина женщины, чьи страсти перехлестывали через саму личность ее, как волны перекатываются через палубу утлого суденышка? И если правда, что Тория обликом повторяет свою мать, не унаследовала ли она и страстей? |