Книга Старуха, страница 131 – Анна и Валентина Верещагины

Одиночество, которое он носил в себе годами, в эту секунду вырвалось наружу. Жгучее. Бездонное. Всепоглощающее.

Каждую ночь его настигали сны. В одних она прижималась к нему, её губы были тёплыми и доверчивыми, а дыхание смешивалось с его дыханием, стирая границы между реальностью и наваждением. В других он снова видел её лицо в ту ночь — разбитую губу, синяки под глазами, взгляд, полный такого бездонного горя и немого вопроса, что от этого взгляда он просыпался с криком, намертво застрявшим в горле. Этот взгляд преследовал его. Днём. Ночью. На границе сна и яви. Сводил с ума медленно, но верно.

И самое страшное — он не мог признаться себе в том, что это значило.

Будучи мужчиной, воином, человеком действия, ему было до леденящего ужаса страшно заглянуть в ту бездну, что разверзлась в его собственном сердце. Он старательно избегал даже намёка на взаимность, даже мысленного признания того, что росло внутри, пуская корни всё глубже с каждым днём.

Верить в это чувство было безумием. Величайшей опасностью. Для неё. Для него. Для всех.

Надеяться, что это неправда, было ещё большим предательством — по отношению к ней, к той тихой, сокрушительной нежности, что разрывала ему грудь изнутри, не находя выхода.

Он жил в этом аду. Изнывал от тоски, когда не видел её днями, и мучился ещё сильнее, когда видел. Рядом, но так недосягаемо далеко. Это разъедало изнутри, как медленный, но неумолимый яд. И всё же он продолжал жить. Дышать. Выполнять свои обязанности. Играть роль. Ненавидя себя за эту игру.

Тишину нарушил лёгкий скрип двери.

В приёмную заглянула Сара — та самая, чьё имя Розалинда в первый же день их знакомства присвоила себе. Он помнил этот день. Помнил, как её глаза — настоящие, не те, что сейчас смотрели на него из-под светлой чёлки — блеснули пониманием и благодарностью. Она поняла, зачем он солгал. И не злилась. Напротив, он был благодарен судьбе за то, что мог позволить себе любить ту, несуществующую Сару Годвин. Любить громко, открыто, хотя бы в разговорах с матерью.

Блондинка вошла с пустым подносом в руках и, увидев его, направилась прямо к нему. Без тени подобострастия. В её движениях сквозила прямая, почти дерзкая уверенность — та, что появляется у людей, допущенных к самым сокровенным тайнам.

— Капитан. — Она протянула ему сложенный конверт. Без внешней печати, но перевязанный шёлковой нитью особым узлом и заклеймённый восковой каплей с оттиском, который он узнал бы из тысячи. Императрица. Только она пользовалась такой манерой обезопасить послание. — Её величество просила передать. Ответ герцогине.

Эрик молча взял письмо, которое всего мгновение назад согревалось её теплом, и сунул конверт во внутренний карман мундира. Туда, где билось сердце. Коротко кивнул.

Повисла пауза.

Сара не уходила. Она стояла, нервно сжимая поднос, и её взгляд — обычно живой, насмешливый, чуть дерзкий — стал пристальным. Взволнованным. Почти испуганным.

— Вы что-то хотите сказать? — не выдержал он первым.

Девушка вздрогнула, будто её застали за чем-то неприличным. На щеках выступили не смущённые румянцы, а пятна сдерживаемого волнения.

— …К-как вы? — выпалила она и тут же закусила губу, словно поймав себя на непростительной фамильярности.

Эрик замер.

— Простите?

— Это вы простите, капитан. — Она потупилась, но тут же снова подняла на него глаза — в них плескалась тревога. — Я не должна… спрашивать вас о таком. Просто… Я волнуюсь. Немного.