Книга Старуха, страница 84 – Анна и Валентина Верещагины

А я зависла где-то на грани яви и бреда.

Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы... И вот мои руки, будто чужие, тянутся к этому лицу.

Я не понимала, что делаю.

Было слишком поздно понимать хоть что-то, когда наши губы соприкоснулись.

Это был взрыв. Тихий и всесокрушающий. Сердце заколотилось в горле, бешено, неистово.

Его губы были нежными, а вкус — сладким. Слишком сладким. От этого голова закружилась сильнее.

Это не может быть правдой. Я не настолько смелая.

О, боги, пусть этот сон не заканчивается... Пусть я проснусь, но чуть позже!

А стоило мне почувствовать осторожное, вопросительное прикосновение его языка к моим губам, как в темноте прикрытых век полились фонтаны искр.

И я разрешила. Капитулировала высоко размахивая белыми ритузами и сладко промычала, выдыхая в его рот жар. Чувствую, как по его коже пробежала волна мурашек.

Крепче руки обняли моё, такое внезапно маленькое, тело. Пальцы вплелись в волосы под капюшоном, слегка оттянули голову назад. От этой лёгкой, острой боли у меня вырвался тихий, томный стон, и поцелуй стал настойчивее, глубже, требовательнее.

Я растеряла остатки разума и расплылась лужей у его ног.

Становилась жадной.

Ненасытной.

Потому что ничего подобного не знала. Дрожащей рукой впилась в его густые, растрёпанные мною волосы, другой обвила шею, почти повисла на ней, притягивая ближе, встав на цыпочки. Казалось, если отпущу сейчас и лишусь этого тепла — просто умру.

Не знаю, сколько это длилось. Миг или вечность. Губы начали ныть приятной, разогретой болью.

— …Прошу… остановитесь… — выдохнул прямо мне в губы он, прервав поцелуй. Но мне было так страшно открыть глаза. Страшно, что мыльным пузырем сон лопнет.

В ответ я прикусила его нижнюю губу. Тихий, сдавленный рык сорвался с его губ и пробежал по моей коже огнём.

— Просто молчите, — задыхаясь, прошептала я ему в губы, затем уткнувшись лбом в его подбородок попыталась перевести дыхание, запомнить какова на ощуп его коже, запомнить мягкость волос. Хочу насладиться этим мигом. Хочу запомнить, прочувствовать, что поцелуй может быть таким.

Мысли спутались. На меня нахлынуло — отчаяние, безумие, простая жажда тепла. И через миг я снова прильнула к его губам.

А он ответил.

Не сдержанно, а так, как я и ждала — неистово, властно, полный того самого вожделения, которого я боялась и ждала.

Но где-то на дне, сквозь сладкий туман, пробился холодный луч рассудка. Я нашла силы — откуда, сама не знаю — и отстранилась. Резко. Словно обожглась.

— Не стоит, — голос звучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Не стоит меня провожать.

Я стянула с плеч его плащ, тяжёлый, пропитанный теплом, его запахом.

Холодный воздух прикоснулся к коже, словно тысячи игл. Под халатом, державшимся на честном слове, я была обнажена, но сохранить видимость достоинства было необходимо.

Вложив плащ в его замершие руки, я в последний раз подняла на него взгляд.

Лицо было скрыто тенью, и я была этому рада. Лучше не видеть того, что в его глазах — осуждение, жалость или, хуже всего, то же безумие.

— Не следуйте за мной, — прошептала я, и на губах возникла странная, печальная улыбка-гримаса. — Пусть всё… останется здесь.

Моя рука сама легла на грудь, где халат расходился. Это был жест не кокетства, а попытка прикрыть не тело, а зияющую внутри рану.