Книга Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2, страница 28 – Вивьен Ламур

Я знала тоже. Ждала. Боялась. Отодвигала, как могла. Но теперь… теперь отступать было некуда.

Глубоко вздохнула, положила гребень на трюмо. Руки дрожали, но я заставила их успокоиться. Начала заплетать косу. Прядь за прядью. Привычное, почти бессознательное движение помогало собраться с мыслями, унять эту предательскую дрожь.

— Я не из этого мира, Коля, — сказала я тихо, не глядя на него. — Не из этого времени.

Он молчал. Только чуть наклонил голову, как всегда, когда слушал что-то важное.

— Там, далеко в будущем, случилось что-то… не знаю что. Может, я умерла. Может, просто заснула. А очнулась здесь. В снегу. В чужом теле.

Пряди скользили между пальцами, переплетались. Коса росла, тяжелела. Я говорила, и с каждым словом мне становилось легче, будто я выпускала наружу то, что держала в себе семь долгих лет.

— Была ли я Анастасией Ростовцевой? Не знаю. Ростовцев и Кирьянов уверяли, что внешность моя. Но я ничего не помню о ее прошлом. Ничего. Возможно, я заняла чужое место не по праву. Волею судьбы. Или случайности. А дальше… дальше ты знаешь.

Коса доплетена до конца. Руки упали на колени поверх ночной сорочки. Я все еще не смотрела на него. Боялась. Боялась увидеть в его глазах испуг, отвращение, непонимание.

Тишина затягивалась.

А потом я почувствовала тепло. Его ладонь накрыла мои холодные, дрожащие пальцы. Крепко, уверенно. Сжал, словно хотел передать мне свою силу.

— Я так и знал, — сказал он тихо. — Знал, что полюбил именно тебя, мою Лизу.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно, тепло, без тени страха. Наклонился, заглянул в лицо.

— Лизонька, ягодка моя… Как же ты так? Сколько лет носила это в себе? Сколько мужества, силы, отваги переживать такое в одиночку.

Голос его дрогнул, и это сломало меня. Слезы хлынули сами собой, обжигая щеки.

— Глупая моя, — прошептал он, притягивая меня к себе. — Любимая моя девочка.

Я уткнулась в его грудь, всхлипывая, и не могла остановиться. А он гладил меня по голове, по плечам, целовал мокрые щеки, лоб, виски. Шептал что-то теплое, успокаивающее, такое родное, что сердце разрывалось от счастья и облегчения.

— Теперь все понял, — говорил он. — И какое же счастье, что ты у нас есть. У меня, у детей, у всех. Наша матушка Лиза, наш ангел-хранитель, наша ягодка.

Я подняла лицо, посмотрела на него сквозь слезы. Он улыбался той самой улыбкой, которую я полюбила семь лет назад, в первый раз. Мягкой, теплой, без капли сомнения.

— Я дома, — прошептала я. — Правда?

— Правда, — ответил он. — Всегда.

И тогда я поняла: тяжесть, которую я носила годами, наконец спала. Я свободна. Меня приняли. Меня любят: настоящую, странную, чужую для этого мира, но свою для них.

Свет лампы задрожал, будто от сквозняка. Коля потянулся, пригасил фитиль. Комната погрузилась в мягкий полумрак, и в этом сумраке остались только мы. Его руки, его дыхание, его губы.

А потом – тишина. Только шепот, вздохи, тепло, которое невозможно передать словами.

И счастливая ночь без конца…

Утром я проснулась оттого, что солнечный луч пробился сквозь занавески и упал на подушку. Коля еще спал, прижимая меня к себе, и я не шевелилась, боясь разрушить это мгновение.

Все сказано. Все принято. Теперь мы по-настоящему вместе. Без тайн. Без страха.

Я улыбнулась и закрыла глаза. Еще чуть-чуть. Еще немного этого покоя, прежде чем начнется новый день.