Онлайн книга «Перелётная Птица»
|
Уж не специально он завёл этот разговор? Раздражение холодом разливалось в груди. Мадам Бельская, известная своим язвительным языком, почтительно склоняла голову, слушая рассуждения о живописи. О перспективе и правильных пропорциях в построении линий. Он наблюдал, заворожённый. Что за власть таилась в этой неприметной особе? В её молчании, в редких, но метких репликах, в проницательном взгляде тёмных глаз. Он почувствовал непреодолимое желание разгадать эту тайну, проникнуть за завесу неприступности. Евгения Викторовна, заметив его интерес к беседе, едва заметно улыбнулась. Вот только ему ли. Было чувство, что она знает нечто, что не знает никто в этой комнате, что она улыбается именно этому. Однако для него, игра уже началась. Как грамотно, она распорядилась на балу у князя Голицына своими бальными карточками. Заманив в ловушку подполковника Игнатьева, мадемуазель Эжени сегодня была выдержана и вовсе лишена кокетства. Её выдержке можно позавидовать. Бедный Антуан. Как же он будет смешон, когда начнёт ухаживать в надежде на ответные чувства. Наверное, на них может рассчитывать её прежняя увлечённость — граф Жан Гюстав дю Белле. Но после бала его не видно больше в Москве, по приказу начальства он отбыл в Санкт-Петербург. «— Коль на кону такой приз, разве же можно отступиться»? Доселе спящая злость и раздражение на милые и беззаботные создания в светском обществе вдруг дали о себе знать. Встревоженное чуткое желание уже обрисовало объект, подсказывая, что месть придётся по вкусу буквально всем в обществе. Правда, совесть осторожно шептала, что в тяжёлые часы одиночества именно образ этой особы не давал ему основательно слететь в темноту отчаяния. Но голос этот был слаб и неубедителен. Он помнил, как улыбка мадемуазель Филис-Андрие согревала его душу, когда мир, казалось, существовал только для них двоих. Но сегодня князь Игорь видел в женских улыбках лишь фальшь и желание обмануть. Жажда мести была невосполнима, она пульсом стучала в висках. Подсмотрев во время ужина, как княжна Евгения, задумавшись, склонила голову набок, смотря будто вдаль, минуя стены собственного дома, он замер. Сегодня его совесть одержала хрупкую победу. Сегодня не будет мести. Пока не будет. Однако откровенно не споря с этим решением, его рука уже тянулась к листу бумаги, а перо «ловило», ту самую нужную, драгоценную каплю чернил. Он писал ей, надеясь на тайную встречу. Цитировал Байрона, цинично желая повлиять на романтизм и неискушённость девичьей души: Пора! Теперь сердца другим Я не зажгу, пора остыть. Но пусть не буду я любим - Хочу я вас любить. А листья дней желтей, желтей... Любовь? Она ушла с весной; Стать пищей скорби и червей — Вот жребий мой! Огонь в груди жесток, суров, Но он вулкан среди морей. Он отблеск траурных костров Души моей… Он писал о том, что в её власти снова отвергнуть его, что он просит всего лишь встречи наедине, единственного шанса объясниться. Слова Байрона, любимого поэта её сердца, текли из пера, словно заклинание, вырванное из тоскливого отчаяния. Каждая строка была мольбой. «— Она рискнёт, ведь рисковала же когда-то своей честью ради другого», – настойчиво шептал он сам себе. «— Это подло, она дочь твоего генерала». «— Отказав мне тогда, она решительно стала персоной, которая достойна моего неприятия, я должен всё поставить на свои места». |